получалось — мы работали в разных отделах и общались не часто.
— О, Катюша, ты чего так поздно? Тебя что, тоже припахали?
— Привет, Макс. Перед отпуском наводила порядок. А ты чего так поздно?
— Аналогично! Панкратыч подловил — или инструкции и отпуск, или ни того, ни другого. Куда-нибудь едешь?
— Пока не решила. Может, даже дома останусь.
— Поехали со мной! — сказал я полушутливо.
— Раньше надо было приглашать! — так же ответила она. Мы зашли в лифт. У нас вообще опрятный офис, а сейчас, видимо, поработала уборщица и лифт был идеально вымыт — можно было совершенно спокойно вытянуться на полу, не боясь испачкаться. Я нажал кнопку первого этажа. Лифт тронулся. Всегда, когда остаешься один на один с девушкой в лифте, возникает это настроение — можно подойти, обнять — все равно на сто процентов не увидит никто. Но Катенькины серые глаза смотрели на меня спокойно и доверчиво, без тени какого-либо флирта, и... Словом, пройти разделявшие нас два шага было никак нельзя. Вдруг где-то около седьмого этажа внезапно остановился. Дверь не открывалась, на кнопки не было никакой реакции. Свет не погас, однако, он стал каким-то не таким, в кабине вместо легкого гула лифтовых двигателей установилась мертвая тишина. Это было настолько необычно и неожиданно, что Катя испуганно закричала, вцепившись в мой рукав.
Я, отцепив ее от себя, подошел к двери и стал сильно стучать в нее двумя кулаками...
— Э-гей, кто-нибудь! Выпустите нас из лифта! Лифт остановился, вызовите дежурных! Выпустите нас отсюда! Кто-нибудь, подойдите, пожалуйста!
Похоже, что с таким же успехом можно было взывать из закрытой квартиры к правительству страны. Нас никто не слышал.
В офисе было два больших лифта, вместимостью человек на пятнадцать. Находились они с торцевых сторон довольно длинного здания, а вход располагался в середине фасада. Там же была оборудован стекляшка для дежурных. На таком расстоянии, да еще за закрытыми дверями дежурные слышать нас скорее всего не могли даже ночью, когда в здании была тишина. Я в последний раз саданул ногой в плотно запертые двери. Испуганная Катя смотрела на меня умоляющими глазами, но сделать было уже ничего нельзя. Перспектива была очень веселая — завтра — воскресенье, в офисе не будет никого. Я жил один, меня не хватится никто. Мобильников у нас тогда не было, сообщить о себе было невозможно. Похоже, ждать придется до понедельника.
— Катюша, а за тобой никто не придет?
— Максик, я живу в общежитии!
— Да-а. Никому мы не нужны.
У Катюшки глаза повлажнели...
— Что будем делать?
— Катенька, остается одно — ждать. Пока — до утра, может, утром достучимся и кто-нибудь нас вызволит. Но скорее всего — до понедельника. Накрылся мой билет на поезд!
— А мы здесь не умрем?
— От голода — не успеем. Да и есть у меня тормозок на дорогу. От холода — тоже, по такой жаре.
— А от отсутствия туалета?
Катька была права. Нужно было что-то придумать.
— Макс, между прочим, я уже хочу писать.
— Да я и сам не прочь бы.
— И куда?
Я тщательно обследовал плинтусы, пытаясь найти такую щелочку, чтобы в нее можно было направить струйку. Но лифт был сделан идеально. Даже под дверь нельзя было пописать — и мне, и тем более ей. Когда-то я слышал о каком-то мужике в Штатах, который застрял в лифте в пятницу вечером, а освободили его в понедельник. На вопрос, что было самым трудным, он ответил, что самым угнетающим делом было отправление естественных надобностей. Наверное, в момент освобождения ему было очень неловко за вид места его заточения — все загажено, обмочено, все воняет, от него самого разит. Что будет, если и мы с Катькой так? Ужас! Действительно, можно умереть. Похоже,... оставалось одно. Надо только ее
