Вера Георгиевна была уже в метрах тридцати от места, где разворачивались знакомые до зуда в пизде события. Затаив дыхание, она спряталась за плотными, могучими кустами, и наблюдала за всем происходящим, затаив дыхание.
— Значит, говоришь, сосед Сенька тебя дрючил? А? Отвечай, мразь!
— Ой, и как дрючил-то, сынок! В жопу ебёт, пыхтит; а чего ж меня не ебать-то? Глянь, жопа белая, ухоженная...
— В чулках была?
— В капроновых.
— В лифчике?
— В атласном. Порвал тока его, идол. Недосуг ему с крючками-то было возиться, медведю... Да и трусы порвал, негодник. Новенькие были, венгерские. Всю меня облапил, как есть всю. Да мне-то грех обижаться. Зато ебал как! Конь, прямо конь! только ему под силу было яхонт между ног моих раззадорить. Как вытащит свой аппарат, так я уж теку вся, как свечка... Долго меня ебал, основательно так. Я потом ни согнуться, ни разогнуться не могла...
«Разговорчивая-то какая Зойка Васютина! Кто бы мог подумать! Ишь ты! Раздухарилась-то как! Ну и ну!» Вера Георгиевна сама уже изнемогала от желания. Сейчас сама потеку, твою мать! А пацан-то уже сардельку свою вытащил! Ох ты, мой бриллиантовый, и что же мне теперь делать?!
— Ты б меня тоже выебал, а? малец? А чего? Сейчас нагнусь, вздену юбку-то, ты и того...
— Чулки на тебе?
— Ой! Сегодня без них. В колготках я... А что?
— Херово, что в колготках. Ой, херово...
В его голосе послышались зловещие нотки. Ну всё, быть беде.
— Я в чулках!
Вера Георгиевна сама от себя этого не ожидала. Словно кто-то толкнул её в спину. Она вышла из своего убежища и решительно направилась в самую гущу событий.
— Я в чулках!
— Вееркаа! Ты... ты как тут?! Что ты здесь... делаешь?!..
— Да вот, тебя спасать пришла! Или уже не надо? А? Зоя Васильевна?
— А ты... а ты только что пришла?..
Боится, не услышала ли Вера Георгиевна чего лишнего. Ну, ну... Грех, грех такой ситацией-то не воспользоваться. Только не робей, Вера! Второй уж раз пацана не упущу. Значит, надеешься, что я только что пришла? Как бы не так.
— Эх, сколько я за Семёном Трофимовичем бегала! Верчусь перед ним, как белка; и нагнусь низенько, и чулочки-то перед ним поправляю, и так, и сяк — да ни в какую! А он, значит, на тебя глаз-то свой поганый положил!
— Ой, Вера... Да было-то всего пару разков. Да и то... Палка у него большущая, это да. Но спускал уж больно скоро... Не разденет, ни обласкает, сразу с места в карьер. Я и опомниться не успею, а его и след простыл. Это что, ебля? Вот участковый наш — совсем другое дело...
— Тарасов, что ли?
— Он самый. Вот уж кто ёбарем-то знатным был, куда там Сеньке!
— А говорила — конь, конь... Ебал часами...
— Да чего не скажешь, когда нож перед рожей скачет! Ты уж извини, сынок... Сказал бы сразу, чего тебе надобно — дала бы сама, без разговоров. Ты что ж думал: раз старая бабка — так и про еблю забыла, добровольно не даст, ещё и на помощь звать будет? Так, что ли? А ты представь, родимый, кому ж я нужна-то нынче? А? Кто меня ебать по своей охоте будет? Ктоо-о? А тут находится добрая душа, сама предлагает шишку свою во мне попарить! Да я тебе ноги за это расцелую, миленький ... ты мой! Еби, еби хоть каждый день! А ты с ножичком!
— Да я вас... на лоскуты... да я...
— Остынь, сынок, остынь... Да никто ж тебе зла не желает...
— Ах, вы, потаскухи!... да я щас!... искромсаю, бляди старые!..
— Правильно, правильно, бляди старые... Остынь, сыночек... Ну, успокойся... Сядем рядком, поговорим ладком... Да не кипятись ты, миленький, не кипятись... Хороший, хороший... Убери ножичек-то, не покусаем, не бойся... Успокойся, сердешный... Верка, да скажи что-нибудь... Как колода немая, честное слово... Не стой, как монумент...
— И впрямь, голубчик ты мой, уж не нервничай ты так... Победил ты нас, старух, победил... Зоя-то правду
