мягко провел рукой по старинной кладке. У него были длинные пальцы с удивительно ухоженными ногтями. И когда он успевал следить за ними после ежедневного копания в земле?
Пальцы исчезли, и через мгновение жгучая губка со скоростью проехала по позвоночнику. Его свободная рука легла мне на талию. А мочалка уже мягко гуляла по ягодицам. Истома, стыд и еще какое-то неизвестное чувство нахлынули на меня, я расслабился и едва держался на ногах.
В бане никого не было. Как только мы разделись, Юрка потянул меня в парилку. Про веник мы забыли, о чем он шумно сожалел, потом резво поддал ковшик воды на раскаленную печь и растянулся на широкой дощатой ступеньке. Я залез на ступеньку повыше, сел на корточки и с любопытством стал разглядывать не виденную раньше часть его тела. Она была гладкой и упругой. Он положил голову на руки и, казалось, уснул. Мелкие капельки выступили на его загорелой коже. Я скоро размяк от жары, влага заструилась по лбу, заливая глаза, волосы горели. Я спустил ноги, но ступить было некуда. Тогда я осторожно поставил одну ступню меж его раскинутых ног, едва задев, а другой дотянулся до пола. Раздался вздох.
Я чувствовал его нервное дыхание не в такт движения мочалки. Полуобернувшись, плохо понимая, что делаю, протянул руку к обжигающему дулу пистолета и погладил его твердый ствол. Он застонал.
Я открыл дверь и вышел в прохладу. Окатил себя тазом воды и быстро намылился. В этот момент распахнулась дверь парилки, и Юрка, пошатываясь, побрел выбирать тазик.
— Странно, что наших никого нет.
— Перепились все вчера, вот и дрыхнут. А вот местное население где?
— А на кiрмашы у Паставах, — Юрка хохотнул, потом подошел к двери в предбанник и набросил железный крюк.
— Ты зачем запер?
— А не люблю неожиданностей, — и он посмотрел в единственную незакрашенную форточку. Потом стал плескать на себя воду из таза.
— Не брызгай на меня, холодно.
В ответ он, смеясь, выплеснул весь таз мне под ноги.
— Ложись на лавку, я тебя мыть буду, как надо, — сказал он тоном заправского банщика.
Я покорно улегся на живот. Он окатил меня из тазика, намылил жесткое натуральное мочало и принялся за мою спину. Потом по бедрам, сильными рывками по ногам. Мне оставалось только поддаться обаянию силы его рук. В городской бане я бывал редко, только когда дома отключали воду. А уж не мыли меня никогда, впрочем, почти никогда... Но вдруг пронзила мысль: а как я перевернусь, ведь уже готов...
Я присел и просунул другую руку под бархатистые полусферы. Перед глазами пульсировали набухшие, голубые под нежной кожей, сосуды, и я провел по ним языком. Пальцы мальчика погрузились в мои волосы и чуть приподняли мою голову, и во рту оказалась часть его тела. Она плавно двигалась. Вскоре это странное ощущение дополнилось еще более неожиданными, вкусовыми и звуковыми. Он хрипел, и тело его била неудержимая дрожь. Опять хлопнула дверь в раздевалке, и мы ушли под душ.
Кто-то стучал. Юрка подошел к двери и сбросил крючок. — А, гэта гарадзкiя, — протяжно просипел мужик, разглядывая нас, и втянул за собой ребенка лет шести. Я встал не торопясь, домылся сам. Потом аккуратно потер Юрке спину, с деловым видом, нарочито показывая мужику, что мы торопимся и не расположены к его похмельным словоизлияниям. Он смотрел пристально, с явным желанием завязать разговор. Но через несколько минут мы уже курили в предбаннике, завернувшись в одну махровую простыню, что зримо сближало. Вскоре в окне показались наши однокурснички, и мы стали одеваться.
Я договорился зайти после бани к ребятам на преферанс. Юрка, не игрок, сказал, что пойдет в соседнюю деревню на тамошний костел поглядеть. К вечеру он вернулся с бутылкой «Беловежской». Потом — на танцы в клуб. Он не пропускал ни одного и каждый раз с новой барышней. А когда он лихо подхватил полногрудую завклубом
