(отрывок из повести «Золотой трилистник»)
... Душевая с пятью квадратными кабинками была одна на всех. На всё двухсоткомнатное общежитие. Мужское и женское население мылось здесь поочерёдно, через день. Понедельник считался санитарным днём: дверь «чистилища» сторожил флегматичный висячий замок. Этим санитарные мероприятия и ограничивались. «Мужские» (вторник, четверг, суббота) и «женские» (среда, пятница, воскресенье) дни были официально закреплены табличкой — — красные буквы под запотевшим стеклом подтверждали многолетнюю незыблемость графика.
Рассказывали, как однажды близорукий парнишка отправился помыться, предварительно сняв очки. В раздевалке никого не было, висела лишь одежда. Парнишка шустренько всё с себя сбросил и, прихватив мыло с мочалкой, пошлёпал искать свободную кабинку. В плотном пару моющиеся не сразу обнаружили неоднородность своего полового состава...
Правда, я таким россказням не очень-то верю. В густонаселённые времена, к коим относится рождение этой байки, в «женские» дни перед душевой очередь выстраивалась. По части гигиены девчонки народ одержимый. Бывало даже, улучат момент не в свой день, когда душевая на минуту опустеет, — — и тут же захватывают её, выставляя снаружи пикеты. И попробуй что-нибудь сделать — — одним визгом с ног свалят...
Теперь в душевой было пустынно. И, как всегда, неряшливо: бесхозный грязный носок на вешалке, лужицы в заглублениях серого бетонного пола, раскисший обмылок на лавке. Сконденсировавшийся пар придавал глянцевитость пятнистой поверхности стен и угрожающе зависал над головой большими угрюмыми каплями. Чахлые лучики солнца едва пробивались сквозь замазанное стекло окна, смахивающего на древнюю бойницу.
Я выбрал самую удобную кабинку, где вода из разбрызгивателя в основном льётся сверху вниз, а не разлетается фейерверком во все стороны. Влажная прохлада постепенно смывала липкие остатки дурных снов и прибавляла бодрости. Какая всё-таки благодать — — бездумно раствориться в потоке искусственного дождя!
Тут я спохватился, что мыльница осталась в раздевальном отделении. А как раз приспело время намылить себе шею и прочие части тела. Пришлось тащиться за мылом. Едва я оказался в «предбаннике», противный скрип двери, разбухшей от вечной сырости, торжественно провозгласил: дверь открывается! Краем глаза я отметил чью-то фигуру, возникшую в проёме, но мне было безразлично, кто из парней соизволил составить мне компанию. Я вылавливал со дна полиэтиленовой сумки скользкую мыльницу, удиравшую от меня в беспорядочные складки махрового полотенца.
Однако фигура почему-то не проходила дальше, а уже несколько секунд стояла молча и неподвижно. Затем, чтобы замять неловкость, удивлённо произнесла:
— — Ой, Рома, разве сегодня ваш день?
Голос, несомненно, принадлежал Лили. Я повернулся к ней и с не меньшим удивлением ответил:
— — Ну да. Вторник же...
— — Точно, вторник же, — — повторила Лили задумчиво. В её голосе чувствовались нотки растерянности и обертоны напряжённости. Она всё не уходила, застыв в дверном проёме, как собственный портрет в облезлой раме. Её удерживал явно не мой натуральный вид, поскольку ей доводилось видеть и ощущать меня в самой непосредственной близости (я уже проникал в неё на заданную природой глубину в шесть дюймов). Тут было что-то другое.
— — Там никого нет? — — спросила Лили, кивнув на проход к душевым кабинкам.
— — Нет.
Тогда она быстро вошла, задвинула шпингалет на двери, для верности подёргала ручку, после чего спешно прошествовала в помывочное отделение.
Несколько секунд я пытался угадать мотив её поведения, но, убедившись в бесполезности этой затеи, двинулся вслед за Лили. И узрел любопытнейшую картину. Стоя на четвереньках, Лили внимательно исследовала решётку водостока.
