член медленно двинулся к моему полуоткрытому рту. Я невольно подался головой назад, но его рука крепко держала меня за затылок.
— Это не больно! Ты же обещал! — Его тихий голос окатил меня как холодный душ. Я застыл, а он медленно вошел в мой рот, раздвигая губы, и двигался все дальше, пока не уперся в горло.
Я с ужасом глядел на него, боясь вообще как-то реагировать. Он медленно начал выходить из меня, оставив внутри только головку. — Ну, что? Разве больно? — Я смог только чуть заметно отрицательно качнуть головой. Его движение вперед возобновилось, и он снова твердо уперся где-то в области горла. Я начал задыхаться, тяжело дышал носом. Он все сильнее сжимал мою голову, его движения убыстрялись. Он закрыл глаза, откинул свою голову назад и в такт движениям громко шептал: — Так! Так! Еще!
Мне стало больно, неудержимо рвался наружу кашель, но я из-за всех сил себя сдерживал. Он уже двигался, как ненормальный. Его руки все плотнее надвигали мою голову на его встречные движения. И вдруг он со стоном застыл во мне, и его горячий член, пульсируя и раздуваясь, долго изрыгал в мое горло жаркую пахучую влагу.
Больше терпеть я не мог. Я зашелся кашлем, разбрызгивая по полу содержимое рта. Меня колотило, и я никак не мог успокоиться. Он гладил меня по дергающейся спине, что-то тихо говорил. Когда приступы кашля затихли, он поднял меня, улыбнулся и сказал: — Это только в первый раз трудно. Ты привыкнешь. А бумаги я пока уберу в сейф. На всякий случай. Иди отдыхай и ни о чем не думай. Как будет дальше, я тебе скажу потом.
Мой сексуальный опыт к этому моменту был практически на нуле. Интимных отношений я еще не имел, самоудовлетворением не занимался, так как просто не знал, как это делается. Как и все мои соученики, по утрам вставал с кровати не сразу, стеснялся, лежал, пока все не приходило в норму, хотя кроме незлобного привычного подтрунивания друзей нарваться было не на что. Большое количество обсуждений «этой» темы с друзьями волновало, но из-за отсутствия воплощений этих фантазий воспринималось как-то отвлеченно. Время от времени просыпался ночью или по утрам с мокрыми трусами, но сам процесс извержения застать ни разу не удалось. Именно поэтому то, что проделали со мной в кабинете у прапорщика, потрясло меня, ужасало предстоящей неизвестностью, но обстоятельства были таковы, что выбирать не приходилось.
Прошло два дня. Никто меня не трогал, и постепенно острота случившегося пропадала. Я стал успокаиваться. Пришла надежда, что все забудется, пойдет как прежде. Но все только начиналось.
— Тебя вызывают сегодня к семи в отдел вещевого снабжения — сказал как-то командир отделения за обедом. Сердце тяжко заныло. Чтобы не идти, не было и речи. Но предстоящие гадость и грязь заранее вгоняли в тоску.
Ровно в семь я постучался в дверь к прапорщику. Дверь сразу же открылась.
— Проходи! — Он пропустил меня в кабинет и плотно прикрыл за мной дверь. — Раздевайся! Это было что-то новенькое, но я послушно разделся до трусов. — Все снимай! — сказал он, стаскивая с себя форму. Я снял трусы и, неловко прикрываясь руками, тоскливо смотрел в окно.
Он полностью обнажился, подошел ко мне, стал гладить мои плечи, грудь, бедра, ягодицы. Губы нежно припали к животу, ласково пощипывая кожу. Его рот скользнул ниже и стал жадно покрывать поцелуями бедра, яички, набухающую плоть. Он резко повернул меня к себе задом, и я почувствовал, как его язык заскользил по моим ягодицам, нырнул между ними и затрепетал где-то посередине. Если бы не дикость ситуации, я бы застонал от охватившего меня блаженства. Его рука надавила на мою спину, и, повинуясь ей, я немного наклонился. Он углубился в меня горячим языком, и я непроизвольно начал подаваться ему навстречу. Моя плоть напряглась, буквально прилипнув к животу. Он раздвинул рукой мои ноги, проник к яичкам, и его грубоватые ласки
