Дзинтари, концертный зал. Свет концентрически сгущается над эстрадой. Здесь музыканты настраивают свои скрипки. Аплодисменты, все вытягивают шеи — вышел дирижер.
Шеи старух морщинисты, движутся в вырезах платьев как черепашьи. Шеи мужчин тверды и кадыкасты словно березовые поленья. Неужели и мы когда-нибудь станем приходить на концерт после бесцветно проведенного дня за суточной пайкой впечатлений?
Дирижер поднял руки, и в тишине несколько мгновений был ясно слышен шум моря.
Заиграли музыку Баха, геометрически прекрасную музыку Баха. При этом музыканты отражаются в стекле за эстрадой, располагаясь вертикально. На самом верху два изящных виолончелиста, более изящных, чем на самом деле.
— Меня больше интересует отражение музыкантов, чем они сами.
— А меня — вон та девочка через два ряда.
Забавно наблюдать, как руки каждого музыканта движутся в ритме, задаваемом дирижером, но по своему рисунку. Приковывают взгляды плечи, лица, руки, вздымающиеся в такт движениям дирижера, мягко танцующего, как бы стремящегося и не решающегося взлететь.
Он — как черное пламя свечи, колеблемое ветром с моря. Тьма обступает, наваливается с боков. Здесь, в открытом зале лучше чувствуешь хрупкость так называемых культурных ценностей. Аплодисменты. Задвигались, ожили черепашьи шеи в вырезах платьев.
— Ну как тебе?
— Ничего, что-то в нем есть, в этом Иоганне-Себастьяне.
Смущенная улыбка из-под черной щеточки усов.
— Уж не пойти ли?
— Что ж...
Они двигались между огромных сосен, которые росли прямо из дюн: виднелись корни толщиной в мужскую руку. Они двигались, обтекаемые теплым воздухом, в котором витало неуловимое острое беспокойство.
Лето давало последний аккорд. Кафе открыты, у некоторых длинные очереди. Ничто не изменилось с тех пор, как они были здесь в прошлый раз. Только вот прошло лето.
— Знаешь, музыка иногда вызывает странное ощущение, будто дирижер обращается именно к тебе. А он просто добросовестно воспроизводит нотную запись.
— Угу, иллюзия общения. Как с девочкой. Холишь, ласкаешь ее тельце и кажется, что человечек, боязливо выглядывающий через ее глаза, все понимает. Предчувствуешь понимание и готов сойти с ума от благодарности. Очень, очень забавно. К счастью быстро проходит — чуть прихватишь междуножное пирожное...
Посмеялись.
Через дорогу под порывами ветра как лягушонок пропрыгал серый лист.
— Завернем?
Они зашли в кpуглый павильончик. Несколько столиков было занято. Сидела компания грузных мужиков, один из которых разливал вино точными профессиональными движениями. Кайфовала пара у самого оконца: прыщеватый юнец в замшевой курточке и она, тонкая, с худыми коленками и таким обнаженным взглядом, что уж лучше смотреть на коленки.
Сели к даме, явно отдыхающей в каком-то соседнем санатории, вполне интеллигентного вида. Она уже собиралась уходить, но взяла еще кофе и пирожное. Нет, ее зовут не Таня, Наташа. Да, конечно, в санатории. Нет, из Башкирии. Что вы! Это юг Урала. Конечно, любит путешествовать! Самое интересное? Пещеры, да-да, сталактитовые пещеры.
Наконец, она встала. У нее и впрямь оказалась вполне аппетитная фигура.
— Ну что ж, желаю приятно провести вечер, мальчики.
— Разрешите проводить?
Он снова почувствовал обнаженный взгляд из угла и понял, что сегодня они своего не упустят. Наташа щебетала что-то малозначительное, еще не разобравшись, который ей нравится больше. Как будто это может иметь какое-то значение.
Вышли на пляж. Серая волнующаяся масса воды и песок, шершавый как спина огромного морского животного. Оба остро чувствовали терпкую красоту этой ночи, предстоящее легким ознобом холодило спину. Они шли подальше от ярко освещенного главного входа в сторону Булдури, в ночную тьму. Девушка примолкла.
Приятно было угадывать
