Моей любви никто не может смерить,
Мою любовь свободе не учи!
Явись, о смерть, тебе лишь можно вверить
Богатств моих злаченые ключи!
Явись, о смерть, в каком угодно виде...
М. Кузмин
Я тебя хотел в простой повседневности — каждый день. И — не надоесть.
Просто мне надо.
Просто ты был.
Был.
— А это кто? Это ты?
— Да, а разве незаметно...
— Руку протяни мне свою.
Ты есть.
Я тебя хочу в простой повседневности — каждый день. И — не надоесть.
Просто мне надо.
Просто ты есть.
Есть... Как хлеба попросит нищий на паперти храма. Как ответит солдат на самый бессмысленный приказ генерала. Как в победном восторге прокричит атлет.
* * *
Вылизать твое тело и задержаться там, где больше всего понравится — в тебе. В удовольствиях можно бесконечно долго упражняться. С телом все понятно. Сплетение рук и ног можно долго не разрывать. Можно в экстазе забыть себя — забыть, помня, что есть только ты. А губами почувствовать силу, меру твоей любви — это возможно? Какая она — твоя любовь? Как дотронуться, как дотянуться до нее этим обрубком мышц, вытягивающимся изо рта в твою глубину. Или когда ты до отказа входишь в меня, как дотянуться до твоих губ своими губами? Может быть, душа не выдержит на мгновение бешеного ритма твоих толчков — глубже, глубже и глубже — во мне, и на секунду вырвется изо рта в рот — в мою грудь, в мои легкие, в мое сердце. Две души — они заставят меня взлететь.
Я люблю летать.
А ты не любишь — самолетами...
Где она любовь, когда твоя сперма течет по моим губам, заполняет мой рот, рвется в легкие, вытекает через ноздри. Чем ты наполняешь меня? Собой? Любовью? Через все мои отверстия ты что-то вливаешь в меня: но я вижу в основном только потоки твоей серебристой спермы. Неужели с ней просочится туда и твоя любовь?
Где она, где она?
Что она, что она?
Из какого отверстия моего до нее проще всего дотянуться? Если только через всего тебя, меня.
Шел какой-то странный фильм. Мы сидели в последнем ряду. На треть заполненный зал амфитеатром проваливался под нас рядами кресел. Мы говорили...
— Помнишь, того пятнадцатилетнего мальчишку, который признавался тебе в любви. Ты вошел в него своей рукой так глубоко — до локтя: ты чувствовал его всего насквозь, но ты ведь не видел на его лице ничего, кроме...
— Разве это была любовь. Разве эти стоны, крики — слова любви?
— А разве у любви есть свой язык?
— О, язык у нее, действительно, свой.
— Обыкновенно два...
— Отчего же, разве тебе не знакомы три языка?
— Мне знакомы уже больше, чем три, но с каждым в отдельности мы слишком рано прощались. А когда оставались втроем, то одному всегда не хватало места.
— Просто один всегда норовит вместо...
— Да, наверное...
— Нет, про любовь на троих — это слишком сложно.
— Но возможно?
— Возможно все.
— Да, наверное...
— А тому мальчишке, в котором ты был до локтя, больно не было?
— Которому?
— А! Их было несколько?
— Нет, просто это было двенадцать лет назад. Пятнадцатилетний Юркун.
— Стоп, что это было с тобой тогда: 27 лет минус 12?
— Наверное, жаль, что не со мной.
— Так ему было больно?
— Нет, он любил тогда и ничего не чувствовал, ничего — даже боли.
— Значит, ты так никогда и не почувствовал меру любви?
— Мне кажется, что сейчас я это чувствую. Вот сейчас прижму твою ладонь к своей. Вот сейчас коснусь своими губами твоих губ и замолчу...
— Мера любви...
— Хочу стать землемером нашей любви.
— Меры любви...
— Хочу стать инструментом нашей любви.
— Размеры любви...
— Хочу, хочу и хочу.
— О, размеры это вообще особый разговор.
— Да, собственно, любовь и
