Николай поднялся с постели и, не спеша, пошел в ординаторскую.
— Входите, входите! — услышал он певучий голос Майи Михайловны, заглянув в приоткрытую дверь, — да закройте дверь на защелку, чтобы нам не помешали: я хочу поговорить с вами, что называется, тет-а-тет... Проходите, садитесь вот сюда, надеюсь, вам будет удобно. — Она указала на дальний от двери конец старого низкого дивана, усевшись на который, Николай провалился, чуть ли не до пола.
«Без посторонней помощи с этого дивана и не поднимешься, — подумалось ему, — зачем я ей понадобился?... Сама на нормальном стуле сидит».
Майя Михайловна сидела на «нормальном», хотя и довольно старом стуле, боком к столу, облокотившись на него правой рукой, как раз напротив дивана, на котором сейчас ерзал в мучениях Николай.
— Вас, кажется, зовут Николай Иванович? — оборвала она его размышления.
— С вашего разрешения, Игоревич.
— Да, да, простите мою ошибку, Николай Игоревич!
— Я что-то сегодня несколько рассеяна. Прошу вас, закуривайте, — она протянула ему распечатанную пачку «Салем».
— Спасибо, я только что покурил, — попытался слукавить Николай, в надежде хоть как-то сократить время визита.
— Фу, как невежливо отказывать даме, вы мне до сих пор казались таким галантным мужчиной!
— Извините! — польщенный, он уже с готовностью взял протянутую пачку.
— Мне тоже предложите, галантный мужчина!
— Да, конечно же, прошу Вас! — он протянул ей сигареты. «Ну, прямо какое-то состязание в светскости», — досадливо подумал он.
По натуре застенчивый, Николай испытывал почти физическое недомогание, общаясь с незнакомыми и малознакомыми женщинами, и тем оно было нестерпимей, чем привлекательней была женщина.
— Скажите, Николай Игоревич, я давно хотела спросить, что за бумажка висит там, над вашей кроватью?
— Это график моего выздоровления.
— ... О-о, как интересно! — приподняла она и без того высокие брови. — Вы ведь уже две недели лечитесь?
— У вас — две недели...
— Вы и до этого уже лечились?
— В поликлинике.
— Ну да, конечно... И что же, соответствует выздоровление вашему графику?
— Почти.
— Очень, очень любопытно! — заинтересованно произнесла она.
Николай сильно сомневался, что ей, такой блистательной женщине может быть любопытен как сам он, так и его дурацкий график, висящий над кроватью, но она была столь обворожительна, что хотелось внимать всему и веровать во все, что плавно вытекает из ее уст...
— Вы, очевидно, торопитесь выписаться?
— Тороплюсь, конечно... — Николай никак не мог понять, к чему она клонит. Он чувствовал, что очарован этой женщиной. Ему нравились и духи, которыми она всегда пользуется, и то, с каким вкусом она одевается, и ее манера держаться, гово-рить... И чем больше достоинств он находил в ней, тем более невзрачным казался сам себе и скованнее становился.
Конечно, поострить там, в палате, при всем больном честном народе, когда она ведет обход, — это у него получалось не так уж и плохо, но здесь, с ней наедине — совершенно другое дело. Да тут еще этот антикварный диван, сравнимый разве что с «прокрустовым», да Майя Михайловна сидит в такой близости, что когда пытаешься приподняться с дивана, чтобы стряхнуть пепел в пепельницу, то почти задеваешь ее колени.
«Не иначе, все специально подстроила? Знает, что пощусь уже две недели... Вот он — настоящий-то садизм!» — лоб его покрылся испариной.
— Вы себе представить не можете, — продолжала она меж тем усталым и взывающим к сочувствию тоном, — только пришла с улицы, там слякоть, дождь, — меня вызывали в другой корпус посмотреть поступившего больного. Вот, сами изволите видеть, сменить обувь не успела, — глядя ему прямо в глаза, она
