чуть выставила левую ногу в тонком изящном сапоге, почти без искажений повторяющем выразительный рельеф икр. И устала смертельно: целый день на ногах, — с артистической хрипотцой в голосе закончила она.
Николай с готовностью опустил глаза на предложенный для обозрения сапог.
Она тут же перехватила его взгляд.
— Вы ведь две недели не были дома... соскучились, наверно, по детям, жене? — будто бы участливо произнесла она, пытаясь заглянуть в его опущенные глаза и демонстрируя тем самым, что заметила проявленный к сапогу интерес.
Николай, ощутив это откровенное движение, все понял: «Конечно же, она выпила, ей стало скучно и хочется поразвлечься. Не иначе, заметила мой «голодный» взгляд и теперь изо всех сил забавляется. Ну и пусть, пожалуйста! — поняв ее стремления, он ощутил подрагивающую приятность во всем теле. За этой прекрасной женщиной он, безусловно, признавал право властвовать над собой и кем бы то ни было.
«Она подпускает меня к себе. Ну что ж, в конце концов, такая женщина имеет право на развлечение с кем угодно, в том числе и со мной, если это доставляет ей хоть какое-то удовольствие: она на все имеет право!» — уже без сомнений думал он.
Очень хотелось уговорить себя, убедить в том, что он чуть ли ни обязан пойти навстречу ее желаниям, подыграть ей, ведь сам он никаких попыток не предпринимал, он ни в чем не виноват. На ум услужливо пришли давно знакомые слова из песни: «Снегопад, снегопад, если женщина просит...» Ведь все это исключительно по мягкости его и неумению отказать. Почему он обязан здесь только глотать пилюли, да трижды в день подставлять сестрам задницу под уколы? Почему бы ему слегка не приударить за такой красивой женщиной, коль скоро она не возражает? Только чуть-чуть, ведь от этого никто не пострадает, ведь никто и не узнает об этом.
«Ну да, чему быть, того не миновать! — с отчаянием подумал Николай, — в холодную воду нужно не раздумывая прыгать вперед головой, а там — что будет!».
— Да скучаю, и очень! — прервал он свои размышления, найдя уместным сопроводить эти слова едва заметным драматическим вздохом, который, конечно же, не остался незамеченным.
Николай принял решение и теперь смотрел на нее, свою мечту, материализовавшуюся так вдруг, изображая на лице задумчивую печаль и временами опуская, словно невзначай, тоскливые глаза до пола, всякий раз чуть задерживаясь на ее открытых для обозрения коленях. Он верил, что этот безобидный трюк обязательно возымеет должное на нее действие.
— Не печальтесь так, через две-три недели будете дома, как новенький, если, конечно, к тому времени язва зарубцуется, и я как лечащий врач сочту возможным вас выписать, — продолжала она с легкой иронией, внимательно следя за блуждающими по ее ногам тоскливыми глазами.
— Но это будет так нескоро! — со скорбными нотками в голосе, вновь опуская глаза на ее ажурные колготки, вымолвил он, имея в виду этим замечанием и завершить разговор о возможных сроках выписки.
На ее лице застыла загадочная полуулыбка. Спиртное, выпитое за вечер, эта чрезвычайно «содержательная» беседа с небезынтересным собеседником, его неумение сокрыть печаль в глазах, прослеживающих «случайные» движения ее ног и рук, отчаянные его попытки приспособиться к дивану, — все это развлекало ее и делало вечер приятным. Майя Михайловна с удовольствием закурила новую сигарету.
— Ну вот, только теперь я, кажется, окончательно согрелась, — промолвила она чуть слышно. — Николай Игоревич, там возле шкафа мои туфли, вон те, бежевые, не сочтите за труд, принесите их сюда, — певуче проговорила Майя Михайловна, озорно и вызывающе глядя на него.
«Ага, слово «пожалуйста» опустила», — про себя отметил Николай, не без труда вытаскивая себя из злополучного дивана и направляясь к шкафу.
Ее туфли, стоящие среди других двух пар,
