пиписька поместилась у него вся целиком, даже с яичками. Я же чувствовал, как было горячо. Но почему тогда я не стонал? И почему у меня ничего такого не текло, а у него продолжает течь?»
В его голове роилась тысяча вопросов, и ни на один из них он не находил ответа. Конечно, он мог бы прямо сейчас задать их солдату, но как, если рот занят этой набухшей головкой, которую солдат и не думает вынимать.
Сам же он не может выплюнуть ее, потому что солдат цепко держит его за шею — головы не повернуть. И стонет, стонет...
Но вот мальчик кончил глотать, во рту стало свободнее, головка сделалась помягче. И хотя он продолжал посасывать эту странную соску, из нее, наконец, перестало капать.
— Шире рот, — скрипнул зубами солдат.
Мальчику показалось, что голос его друга стал похожим на голос пьяного человека, но он безропотно повиновался ему.
И тогда солдат с силой просунул головку в самую гортань мальчика. Ему стало трудно дышать. Он попытался освободиться хотя бы на сантиметр, чтобы не задохнуться и не умереть, но головка уже сама уменьшилась и мальчику стало чуть легче.
Солдат уже не стонал, лишь тяжело дышал, как после большого забега. Мальчик даже порадовался, что его другу, быть может, надоело это странное занятие. Но не тут-то было! Солдат взял его за руки и опустил их на свои тугие шары-яички.
— Мни их вот так, — показал он. — Мне будет приятно. Пожалуйста, дружок...
И мальчик начинает послушно мять эти тяжелые шары. Ему не терпится узнать, что находится в этих яичках. Уж не этот ли странный кисель? И для чего они вообще нужны мальчикам и дядям? Может, для того, чтобы их мять?
Между тем солдат качал своим фаллосом с такой быстротой, что мальчику казалось, будто набухшая головка постоянно находится в его горле.
Потом солдат на секунду замер, вот он уже изогнулся и так резко качнул передом, что весь его член целиком вошел в широко раскрытый, как у помирающего галчонка, рот мальчика. И тут же хлынул густой поток этого странного киселя.
Солдат застонал громче прежнего. Вскоре этот стон перерос в жуткий вопль и закончился то ли коротким вскриком, то ли всхлипом.
Дернувшись в последний раз, словно в эпилептическом припадке, он затих.
Мальчик, уже не ожидая команды, глотал последние, убывающие порции жидкости, будто делал это каждый день много лет кряду...
— Ты устал, дружище? — хрипло говорит солдат, вынимая из онемевшего от неустанной работы рта мягкий и сразу уменьшившийся вдвое член. — Это ничего. Так только в первый раз бывает, потом привыкаешь...
— Тебе хорошо? — спрашивает мальчик, едва двигая челюстями и с удивлением разглядывая порозовевшее лицо солдата.
— Очень. Спасибо тебе. Ты меня здорово выручил. Я очень хочу с тобой дружить. А ты?
— Да... — не слишком уверенно отвечает мальчик. — А по-другому как-нибудь можно дружить, — на всякий случай уточняет он.
— Можно, — усмехается солдат, вспоминая своего командира — старшину, который так страстно обожал сыроежки и... солдата, точнее его попку. — Можно, — повторяет он с затаенной мстительной тоской в глазах, — но не сейчас, а когда подрастешь. А пока — лучше так, если ты не против.
— Я согласен, — вздыхает мальчик.
— Из-за пилотки и солдатского ремня?
Мальчик пожимает худыми плечами. Солдат нежно привлекает его к своей груди и целует, укладывая его голову со светлыми, как тополиный пух, волосами на плечо. И сквозь тонкую гимнастерку мальчик слышит, как гулко бьется солдатское сердце.
— Скажи, а что это за кисель такой выливался из твоей пиписьки? — не выдерживает мальчик.
— Сперма, — машинально отвечает солдат.
— А у меня она тоже есть, эта... как ее?
Он тут же забывает незнакомое слово. — Пока нет. Но будет... скоро...
— Тогда и у меня вырастет такой же большой?
