погрузились в мокрое влагалище и уцепились за торчавший оттуда отросточек.
— Так... хорошо... — шептала девушка, дергаясь над унитазом. — Милый мой, умница... О!... Какой кайф!..
Этот оргазм был сильнее прежнего.
— Уходим по одиночке, — сказала она. — Сначала я, потом — ты.
— О'кей, разведай там. Если все чисто — тихонько свистнешь.
— Свистеть не умею, лучше кашляну. Вот так: кха-кха!
Она открыла кабину, собираясь выйти, но в дверях обернулась и сказала, улыбаясь:
— А ты мне понравился, может, еще встретимся? Конечно, не в библиотеке. Тебя как зовут?
— Колей меня зовут, Колей, — зашипел я в ярости, — давай короче, иначе накроют!
— А меня — Олей. Ладно, приходи к двенадцати в буфет, — она кокетливо улыбнулась. — Договорились?
— Да, да! — завыл я. — Смерти моей хочешь, что ли?
— Ну, пока! — Оля выпорхнула из кабины, и я трясущимися руками закрыл задвижку.
Мне было слышно, как она подошла к зеркалу и раковине, долго там мыла руки, а потом так же долго (или мне показалось?) их сушила. Наконец, завывание сушилки стихло, хлопнула входная дверь в туалет. Я ждал, затаив дыхание. И вот... Снова раздался скрип входной двери, после чего кто-то закашлялся: кха-кха-кха! Я рванулся к дверце кабинки, но громкое цоканье шпилек по кафельному полу остановило меня. «Чужой! Вернее, чужая...»
Заперев кабину, я взгромоздился на унитаз с ногами и сидел как петух на насесте. Цокающие звуки приблизились, затем хлопнула соседняя дверка и через тонкую перегородку донесся шорох: «чужая» задирала подол и стягивала трусы. Снова раздался кашель, потом — характерное журчание... Я был в смятении: мелодичный звук так меня возбудил, что центр тяжести тела резко переместился вверх, и я, потеряв равновесие, чуть не свалился с унитаза. К счастью, в последний момент удалось уцепиться за ящик с бумагой. Пальцы почувствовали что-то твердое, округлое. Зеркальце! Очевидно, абитуриентка забыла.
Задумчиво повертел находку в руках: «Свет мой, зеркальце, скажи...» Ага, стенка кабины не доходит до капитальной стены сантиметров на пять. Как раз щелка для моего зеркальца!
Оно задрожало в моих руках, когда в его овале мелькали расставленные ноги, спущенные до колен трусики, задранная юбка, придерживаемая пальчиками с наманикюренными ноготками. Девушка несколько раз присела — коротко и быстро, чтобы стряхнуть последние капельки с волос. Не меняя позы, вытащила бумажку из ящичка, промокнулась.
Едва она только натянула трусики, решил снять наблюдение, но проклятое зеркальце зацепилось углом за стояк сливного бачка и выскользнуло из дрожащих пальцев! Шуршание одежды в соседней кабинке прекратилось, и «чужая», басовито кашлянув, спросила:
— Светка — это ты, что ли?
Только об одном мечтал я в тот момент — стать (хотя бы на мгновение) женщиной! Тогда можно было бы ответить той, за стеной:
— «Нет, гражданка, вы ошиблись, я не Света». — Или что-нибудь в том же роде, и «чужая» сразу бы отстала. Но, увы, чудес не бывает, а говорить тоненьким голоском не умею — артист из меня никудышный. Так что, думаю, лучше отмолчаться. Может, она уйдет подобру-поздорову. Но я не учел, что молчание можно истолковать и как знак согласия. — Светка! — Соседка до отвращения оказалась настойчивой особой. — Оглохла, что ли? Я же вычислила тебя! Мне Надюха сказала, что ты поссать пошла.
Продолжаю молчать.
— Свет... не расстраивайся так, пожалуйста. И прости меня... Я же не знала, что Серега ходит с тобой... Ну дура я... Сама не знаю, как ляпнула, что трахнулась с ним... Если бы я только знала... ни в жизнь... Свет! А, Света?... Ты плачешь, да?
Плакала не Светка... Кажется, это я уже плакал. Беззвучно, безнадежно, корча страшные-престрашные рожи...
— Свет, не плачь, пожалуйста. И не молчи, иначе нехорошее
