француженки, и бельгийки одним словом вся вропа. Заправляла всем этим старая эсэсовка, которая жестоко наказывала за любое неповиновение. Она была лесбиянка, хотя если находился любитель на ее потасканные «прелести», то из-за фанатичной любви к фюреру и армии она была готова сколь угодно долго подставлять свой рот, пизду и жопу под члены истинных арийцев, видя в этом свой долг перед великой Германией.
Они ездили по гарнизонам и обслуживали солдат и офицеров. За два года Катя узнала столько о сексе и мужчинах, сколько не узнала бы за три жизни, живя дома. Вскоре после приезда выяснилось Катино пристрастие и умение в анальном сексе и после нескольких уроков у француженки она стала непревзойденной звездой борделя в этом виде секса. Летом 1943 года, когда их публичный дом обслуживал прифронтовые гарнизоны в Белоруссии, они попали под бомбежку и ей удалось бежать.
Проплутав три дня по лесам, она наткнулась на партизанскую разведку, с которой и пришла в отряд.
Ее определили на кухню, в помощь старой толстой поварихе. Отряд был большой, человек 200, а женщин, до появления Кати, всего две: одна врач — жена командира отряда, а вторая — повариха баба Тося. Война войной, а мужик везде мужик. На врачиху все в тайне облизывались, но приставать не смели, а баба Тося была одинокая, всю семью фашисты расстреляли еще в 41-ом. Хоть она и годилась многим в матери и даже бабушки, она была простая белорусская баба и, по своему, жалела мужиков и ни кому не отказывала, ни молодым, ни старым. Ведь для многих она была последней женщиной на этом свете, а для некоторых стала первой и последней. Чего греха таить, любила она с мужиком по-обжиматься, да вот только в лесу не очень то разляжешься, да и много их у нее тут было. Все по скорому, все по быстрому. Соберутся человек десять свободных от нарядов и к бабе Тосе. Быстро помогут с кухней и вместе с ней идут в ее землянку. Пятеро заходят остальные пятеро ждут у входа. Быстро разыгрывают кому что из ее «прелестей» достанется и за дело. Первый — ложился на спину и она садилась на его член обвисшим старушечьим влагалищем, второй — вставлял ей в толстую морщинистую задницу, третий — в рот, а четвертого и пятого она дрочила мозолистыми грубыми руками. Вот так пять человек сразу и облегчала. Все быстро.
Она даже не раздевалась и сапог не снимала, только подол задирала (без трусов ходила), ведь на улице следующие пятеро ждут. Все всё знали, но никто не шептался и бабу Тосю глубоко уважали. Даже комиссар и особист к ней ночами ходили, но естественно по одному. Особист уж очень любил ебать ее в жирную старую задницу, бывало всю ночь не слезал, все своей большущей колотушкой в ее прямой кишке шуровал.
После таких ночей баба Тося целый день в раскоряку ходила и никого к себе не подпускала. Мужики чертыхались и называли эти дни «особистские месячные». Когда Катя появилась, бабе Тосе стало намного легче и с кухней и с мужиками. Она быстро все ей растолковала, та и не думала отказываться или смущаться, и они стали по очереди пособлять мужикам в землянке. Особист, попробовав Катиной попы, больше с поварихой ни разу не спал, чем не сильно ее и расстроил. Он и стал мужем Кати, но уже после войны, а почти два года до ее конца, она так и пробыла при кухне в отряде. После свадьбы они приехали в эту деревню и так и прожили здесь всю жизнь. У мужа была очень высокая потенция и ему хотелось по 3—4 раза в день. Катерина была только «за» и всегда с удовольствием подставляла ему свою ненасытную попу. Публичный дом и партизаны неимоверно растянули ее влагалище, которое так и осталось огромным, но вот анальным отверстием она творила просто чудеса, приходя в экстаз сама и приводя в него мужа и любого другого мужика, которому посчастливилось в него проникнуть. Я в этом убеждался каждый раз, когда засаживал бабе Кате в очко.
Наша связь продолжалась в течение 7 лет, до моего
