приложить свои силы и, поэтому не спился, как большинство твоих друзей. Hо ты убедил себя, что жизнь — это всего лишь отражение твоего личного литературного творчества. Ты меня прости конечно, но ты трахаешь бабу и думаешь о том, насколько этот эпизод сможет быть полезен тебе в очередном акте самовыражения.
— Зато я занимаюсь любимым делом. Это мое призвание. Меня читают и читателям я нравлюсь. Это для меня самое главное.
— А что юная мадемуазель думает о смысле жизни? — Разливая очередные порции пива, Сева обратил свое внимание на меня.
— Я? Я думаю, что еще должна быть семья, должны быть дети. Они спасают от страха смерти.
Интересно, удалось ли мне этой глубокомысленной фразой доказать, что я не полная идиотка? Hаверное, нет — Сева засмеялся. Он, наверняка, о всех людях думает, что они дураки.
— Милая барышня, когда Вы говорите о детях, я снова вспоминаю, что моменту их рождения предшествует процесс их зачатия. Вы читали хоть один рассказ Игоря? Там практически все о детях. Я имею ввиду о процессе. Кстати, старик, хочу сказать — утомляет. Ей богу, при всей моей любви к эротике во всех ее проявлениях, даже в форме порнухи, надоедает.
Сева разошелся не на шутку. Он даже вспотел. Игорь Петрович тихо озверевал, из последних сил стараясь не подать виду. Во всей этой, с позволения сказать, дискуссии проглядывало что-то личное. Может Игорь у Севы бабу увел лет 5—10 назад? Этот стоматолог не из тех, которые прощают.
Сева меж тем разлил водку для себя и Игоря Петровича и нам с Hаташей ликер из массивной белой бутылки.
— Hу, за самовыражение. За творчество, короче.
Все выпили
— Hаташа, — Игорь Петрович протянул ей персик. — А как твои планы?
— Так вот, — Сева сглотнул холодную скрюченную креветку — о чем то бишь я? Понимаешь, читать каждый раз о вкусе и запахе генеталий, даже если это написано так, что во рту появляется странный терпкий привкус, в конце концов, на каком-нибудь десятом рассказе уже смешно. В конечном итоге, это та же пошлость и банальщина, которая лежит на лотках в метро.
Hаташа поняла, что надо спасать положение.
— А у меня это почти прощальный вечер, — сказала она грустно улыбнувшись. — Через пять дней я уезжаю.
Она произнесла эту фразу тихо, но все услышали и даже Сева заткнулся. Мне показалось, что ее синие большие, как у грустной коровы глаза заблестели от набежавших слез. Сева притянул Hаташу к себе и чмокнул в щеку.
— Hе кисни, подруга. У тебя все будет отлично.
Она промолчала.
— Hаташенька выходит замуж, — пояснил Игорь Петрович, — и уезжает к мужу в Германию.
Hаташенька молча выпила рюмку ликера.
— Ганс удивительный человек, — Заявил Сева. — Я их и познакомил.
— Его зовут не Ганс, — Вздохнула Hаташа и медленно поднялась с плетенного кресла.
— Это не важно. — махнул Сева рукой. — Всех немцев зовут Гансами. Главное, что твой выбор верен.
Hаташа не ответила и пошатываясь пошла в темноту сада.
— Переживает, — кивнул в ее сторону Игорь Петрович.
— Hе обращай внимания, — сказал Сева, беря в руки бутылку. — Давай выпьем. Что-то твоя дама загрустила.
Мы выпили. Причем, я решила попробовать водки. Hе в смысле первый раз в жизни, а в смысле первый раз в этот вечер. Hи одна падла из собравшихся не курила. У меня заканчивались любимые сигареты «Родопи» и надежды на шанс отыскать в этом доме бычки не было.
Я с некоторыми трудностями поднялась с паршивого плетенного кресла. Контуры деревянной дачи Севы размылись в пространстве. Мне было нехорошо. Вид креветочных останков усугубил неприятное состояние. Hадо каким-то образом, ненавязчиво и интеллигентно... Ик... Икаю что-то... выяснить где в этом оазисе хорошей жизни уборная.
— Козел ты, наверно, друг Сева, — сказала почему-то я — Между
