добрым теплом его большого тела. Не хотелось двигаться, вот так сидел бы и сидел всю жизнь. Ну почему он не мой отец или старший брат! Меня так и влекло прижаться к нему, зарыться в его одежду лицом, утонуть в ласковых добрых объятиях. Пусть бы он меня трахал! Он такой добрый и сильный. Может быть, тогда он меня полюбит, и я стану ему нужен. Я непроизвольно положил руку на его рельефную грудь и стал осторожно гладить. Потом тихонько начал расстегивать пуговицу на рубашке. Я уже откровенно его хотел, и он почувствовал мое волнение. Он схватил мою руку и сильно сжал. Его взгляд стал жестким и холодным: — Чтобы этого в моем доме я никогда не видел!
Вот это удар. Господи, как стыдно. Ему ничего от меня не было нужно. А я вел себя как последний идиот. Меня пригрели, как бездомного котенка, а мне казалось, что ждут, когда я переловлю всех мышей. Меня приготовились терпеть, а я думал, использовать.
С этого дня все переменилось. С одной стороны я расслабился, перестав ждать атаки с его стороны, а с другой не мог подавить в себе все большее желание, чтобы атака состоялась. Это становилось наваждением. Мне нравилось в нем все: тело, голос, уверенность и неторопливость в движениях, сила и надежность настоящего мужика. Нравилась и забота обо мне, сдержанная и ненавязчивая. Ставило в тупик одно — ничего взамен. Как будто я был и необязателен. Есть я, нет меня — один черт! Не то, что я боялся, что меня, как того котенка, как-нибудь вышвырнут за дверь — ничего, выживем. А бесило то, что я не понимал и не ощущал, зачем я ему нужен.
Я начал, как умел, завоевывать свое место в доме. Стал подметать, мыть посуду, убираться. Попробовал даже что-то приготовить к его приходу из того, что нашел в холодильнике. Павел каждый раз поощряюще трепал меня по загривку, но тем все и ограничивалось. Как-то спросил его, может смогу чем-нибудь помочь на его работе? Он внимательно на меня глянул: — А что ты умеешь? Учиться тебе надо! — Прав он, конечно. Не вечно же с тряпкой по его квартире бегать. Да и не мужское это дело. Но бесило не осознание своей бесполезности для него, а совершенно непонятный мой статус. Если решил усыновить, то так и скажи, да еще спроси, хочу ли я? Если я здесь на правах равного, то на каких условиях и насколько, что должен делать и как вносить свой вклад? Но все сильнее я понимал, что сам больше всего стремлюсь к одной роли — любить и быть любимым. Моя жизнь подсказывала мне лишь один способ, как это сделать. Других я не знал. Чтобы принадлежать ему безраздельно, доставлять ему наслаждение, заставить нуждаться во мне. Чтобы не прятать счастливых, влюбленных глаз при взгляде на него.
Чтобы с ужасом не смотреть, один ли он входит в квартиру или привел кого-нибудь себе на ночь. Он должен быть моим и принадлежать только мне. Господи, я же рассуждаю как настоящая баба. Еще не хватало зареветь.
В субботу вечером, когда я мылся в ванной, вошел Павел. Я замер от неожиданности и от проснувшихся надежд. Он молча повернул меня к себе спиной, нагнул, намылил мочалку и тщательно вымыл спину, ягодицы, бока. Каждое его движение отзывалось во мне волной наслаждения и желания. Я был весь одной сплошной эрогенной зоной. Уже мозги съехали набекрень и я «поехал». Уже пошла знакомая мелкая дрожь и напряглась плоть. Уже в ожидании застыло тело. И вдруг, как ушат холодной воды: — Остальное домоешь сам! — Павел бросил мочалку в ванну и вышел.
И я не выдержал. Я упал на дно ванны и заплакал, как маленький несчастный ребенок, уверенный, что никто на свете его не любит и никому он не нужен. Я пытался сдержать себя, но слезы лились в три ручья. Я трясся в нескончаемых рыданиях, проклиная и себя, и свою судьбу, и Павла с его осточертевшей заботой. Пусть все катиться к чертовой матери. Жил же я до сих пор и без Павла и дальше проживу. А подачек мне не надо, пусть котенка на улице подберет...
— Что с тобой? — Павел
