опустил тебя. Ты теперь педик!» «Педик», — я прошептал это слово, пробуя его на вкус, слово, такое неприятное, грязное. Слезы сами потекли из глаз.
Одновременно свело живот. Неприятное ощущение уже давно примешивалось к пульсирующей боли. Теперь же в заднице засвербило, я понял, что сейчас произойдет. Едва вдев ноги в шорты, морщась от острой боли, и зажимая попу руками, я выскочил из дома, и прорвавшись сквозь плотную стену дождя, пулей влетел в темный туалет. У меня начался страшнейший понос. Моя истерзанная прямая кишка будто горела в огне, извергая все новые потоки. Несмотря на ночную прохладу, я покрывался липким потом, дрожа, словно в лихорадке, и кусая губы от боли.
Когда этот кошмар закончился, и я, всхлипывая, шагая в раскарячку, дополз до дома, то наткнулся на курившего на веранде отца.
— Все в порядке? — Он испуганно посмотрел на меня.
Я стоял под дождем и смотрел на него. Папа нервничал. Резко встав со стула, он шагнул ко мне. Я невольно вздрогнул и отступил.
— Сергей, иди в дом. Ты простудишься.
Я молча поднялся по ступеням и прошел мимо него.
А на следующее утро отец отправлялся домой. Он зашел ко мне рано, я еще лежал в кровати.
— Вставай, — он держал в руках свежую простыню, надо перестелить.
Двигаясь как автомат, я поднялся. Действительно, к бело-желтым разводам — следам спермы, — добавились пятна крови. Это кровь из моей разорванной задницы. Отец быстро скомкал простыню.
— Серега, ты лучше перед сном в туалете дрочи, — проговорил он, не глядя на меня, — а то бабушку эти пятна очень смущают:
Мы едва разговаривали за завтраком, и бабушка обеспокоено поглядывала на меня:
— Голова болит?
— Нет, — буркнул я, не поднимая головы от тарелки.
— А что тогда?
— Ничего! — Вот я уже и огрызаюсь. Это повышенное внимание к моей персоне и без того всегда бесило меня, но сегодня хотелось швырнуть тарелку на пол и выскочить из дома, чтобы больше никогда не возвращаться.
— Гена, — Элла Аркадьевна поджала губы, — у вас сын хамом растет.
— Это возраст такой, — вяло возразил мой папочка.
— Не возраст, а воспитание!
— Значит, воспитание, — согласился он.
— Проводи отца до станции, — обиженно проговорила милая бабушка.
Я вздрогнул и с глухой ненавистью посмотрел на широкую бабушкину спину. Ох, если бы она только видела мой взгляд!
Мы молча, как и вчера, шагали на станцию, и резиновые сапоги смачно чавкали в жирной, пропитанной ночным дождем грязи. Я украдкой посматривал на понуро бредущего отца. Его желтоватые пальцы, сжимавшие сигарету, нервно подрагивали. Мне хотелось, чтобы он заговорил со мной, но он молчал. Иногда я ловил на себе его взгляд, но стоило мне посмотреть на него — папа терялся, и начинал сосредоточенно вглядываться в сплетение мокрого кустарника вдоль дороги.
Когда подошла электричка, папа после секундного колебания быстро наклонился и поцеловал меня в щеку, как и должен был сделать отец, прощаясь с сыном. В его глазах застыла неуверенность: наверное, он предполагал, что я отвернусь, а может, даже оттолкну его. Но я не сделал ни того, ни другого, просто, как послушный сын подставил щеку.
Он шагнул в вагон, прошел до середины, где были свободные места, и снова посмотрел на меня. Электричка тронулась.
Какое-то время я так и стоял на платформе, а потом начал осторожно спускаться по выщербленным ступеням — каждый слишком резкий и неосторожный шаг отдавался в заднице тупой болью.
