стало».
Продавщица удалилась в подсобку, а Анна подошла вплотную ко мне, взяла мои руки, положила их на свой точеный зад, обняла за шею. Меня словно прошибло током, когда она губами припала к моим губам. Поцелуй значительно отличался от тех поцелуев, к которым я привык. Он был сладкий, нежный, энергичный, страстный, требовательный, многообещающий, манящий, полный множества новых ощущений. Мои пальцы массировали тугой, аппетитный зад. Анна отпустила мои губы и прошептала:
— Не надо поверх одежды, дорогой.
И руки мои скользнули под коротенькую юбку, а в мозгу словно грянул военный оркестр в сопровождении кузнечных молотов. С моих губ сорвался громкий вздох. Анна смотрела прямо в глаза с расстояния всего в несколько сантиметров.
— Я решила, что в такую жару можно прекрасно обойтись без белья. А сознание того, что никто об этом и не догадывается, меня так приятно возбуждает, когда я иду по улице, а все мужички таращатся на меня, — она скользнула рукой вниз и крепко сжала пальцами мой вечно стоящий жезл: — Тебе это тоже нравится, а?
Появилась продавщица:
— Вода вскипела, — сказала она и посмотрела на Анну так, словно подумала: «Эта женщина чокнутая, совершенно припадочная, но как бы я хотела быть такой, как она».
— Прекрасно, милочка, — сказала Анна, лучезарно и самоуверенно улыбнувшись, и снова сжала мой готовый вот-вот взорваться «стояк». — Я возьму это на всякий случай с собой. Боюсь оставлять его с тобой наедине. Но ты можешь пойти с нами, — она перевела взгляд на продавщицу. — Или ты уже ходишь с такой штукой? Впрочем, нет, я прекрасно вижу, что не ходишь, иначе у тебя был бы гораздо более довольный вид, я уверена.
Я онемел от изумления. Она была бесподобна, совершенно бесподобна и, судя по всему, абсолютно безо всяких тормозов. Если бы кто-то и остался равнодушен к ее изумительной внешности, то ее откровенный язык и поведение могли обезоружить кого угодно. Удивительно было то, что Анна ни в коей мере не казалась дерзкой или вызывающей. Все, что она говорила и делала, было для нее вполне естественным. И я прекрасно понимал, что единственной причиной того, что я все еще не чувствую себя полностью безоружным, была моя знаменитая эрекция и тот факт, что Анна была к ней небезразлична. Анна направилась в подсобку и, проходя мимо продавщицы, положила руку ей на плечо:
— Пошли. И знаешь что, мне еще нужны ножницы. Этот шнур слишком длинный. Я ведь без трусов.
Я увидел, что для продавщицы это оказалось слишком. Если до этого она была парализована, то теперь было такое впечатление, что она вот-вот грохнется в обморок. С большим трудом она выдавила из себя: — Да... По-моему, у нас есть...
В подсобке стоял стол, над которым было прибито несколько полок, заваленных всевозможным хламом. Было общее впечатление невообразимого хаоса. Кроме этого, к полу были намертво прибиты крохотный кухонный столик и плита, на которой стояла старенькая кастрюлька с кипящей водой. Синяя обшарпанная дверь вела, очевидно, во двор или в туалет.
Анна взяла шарики и опустила их в кастрюльку, а спустя некоторое время выудила их оттуда с помощью ножниц, которые ей дала продавщица. Помахав шариками в воздухе, чтобы они остыли, она поставила одну ногу на край стола. Я крепко сжал бедра, не дав таким образом своей пушке выстрелить и превратить ее нижнее белье в мокрую липкую тряпку. Черт побери, вот это зрелище! Внизу она была небрита (я никогда не понимал женщин, которые сбривали волосы вокруг влагалища, мне казалось это некрасивым). Но она была подстрижена: короткие волосы образовывали фигуру в виде сердца, и лучшую раму придумать было невозможно. Анна раскрыла свое уникальное сердце и правой рукой ввела в него шарики. Почти вся рука медленно исчезла в сочной и красивой любовной щели.
— Вот так, — сказала она, вынимая руку, и, взяв ножницы, обрезала конец шнура прямо у входа внутрь,
