Матросу Вячеславу Шахову,
посвящается...
Так счастья не ждут,
Так ждут — конца:
Солдатский салют
И в грудь — свинца.
Квадрата письма:
Чернил и чар!
Для смертного сна
Никто не стар!
Марина Цветаева.
ПРОЛОГ
Мурманск провожал нас холодным дождем.
Настолько холодным, что мне казалось, будто среди колких капель воды уже попадаются первые, полурастаявшие льдинки.
Мы приехали на вокзал поздней ночью. Зеленый флотский УАЗик доставил нас прямо к поезду, на перрон.
Нас было пятеро. Двое матросов — Сергей Трошин и я, мичман Торчин — наш командир и старшина второй статьи Владимир Трофимов, шофер.
Кто же был пятым?
Пятым... В этом то все и дело...
В отличие от нас, он не кутался в воротник черной флотской шинели, проклиная вечную непогоду и холод Мурманска.
Он не придерживал бескозырку рукой, чтобы она не улетела, подхваченная ветром, который продувал нас насквозь, как только мы покинули салон теплого УАЗика.
Он не дышал то и дело на покрасневшие, озябшие руки, стараясь их хоть немного согреть.
Наш «пятый» тихо лежал в двухметровом цинковом ящике, обшитом сверху не струганными сосновыми досками. И его уже ничего не волновало. Ровным счетом ничего...
«ГРУЗ 200». Это и был наш «пятый»...
А мы четверо были его «сопровождающими»...
Вот оно, самое отвратительное на Флоте задание, которое только могли поручить. Хуже, чем сотня нарядов вне очереди. Хуже, чем тысяча ночных вахт и караулов.
Но мы вызвались сами...
Мы везли мертвое тело одного из тех, с кем еще недавно вместе служили, в Москву.
«Сопровождающий» — нейтральное, почти светское слово. Звучит не страшно...
ПОХОРОННАЯ БРИГАДА — это звучит куда хуже. Зато — правдивее...
Еще неделю назад никто из нас не мог даже предположить, что такое может вообще случиться. Нас всех, всю нашу маленькую часть, надолго вышибли из колеи происшедшие на наших глазах события.
Так или иначе — все мы были их участниками.
С той лишь разницей, что мы — остались живы и невредимы, а вот двое людей — погибли.
И смерть их была быстрой и страшной...
Мы совершенно были к этому не готовы.
Все происшедшее казалось нам полным абсурдом, бредом, чьей-то ужасной, глупой, злой шуткой...
Мы не ожидали. Мы даже не допускали мысли, что такое в принципе может случиться...
Не только мы — сопливые мальчишки-матросы, которым и по двадцать-то еще не исполнилось. Но и наши командиры, наши офицеры, люди, умудренные жизненным опытом — они тоже оказались не готовы, они так же как и мы оказались застигнутыми врасплох.
Одно дело — слышать о смерти, знать о ней. Совсем другое дело — оказаться с ней лицом к лицу, почувствовать ее ледяное дыхание, ее сумасшедшую безжалостность, ее доходящую до безумия простоту и непоправимость.
Мы все глубоко переживали случившееся. Каждый по своему. Равнодушных среди нас не было, да и быть не могло.
Так вышло, что мы потеряли одновременно и своего лучшего друга, и своего злейшего врага. Но только ли их?
Нет, мы потеряли нечто большее... Но об этом не расскажешь вот так, сразу...
Когда мы с Сергеем открыли задние двери УАЗика, чтобы перенести «цинк» в багажный вагон, грубый деревянный ящик, со странным и страшным содержимым внутри, равнодушно взирал на нас из темного салона.
Я никак не мог заставить себя думать о нем, как о «вещи». Мне никак это не удавалось. Порой, пока мы еще ехали в Мурманск, я бросал на его крышку осторожные, быстрые взгляды и у меня по спине и рукам пробегали мурашки. Сергей вообще всю дорогу глядел только на него, словно зачарованный.
Сергей... Сережа Трошин... Мой друг...
Он пострадал в этой истории больше всех нас вместе взятых. И уж если нам было нелегко — можете себе представить, каково было ему!
Почему?
Он ведь потерял не просто друга. Он потерял САМОГО ДОРОГОГО ЧЕЛОВЕКА НА ЗЕМЛЕ...
Он лишился не врага.
