Дрожь пробежала по шее Джесси. Том, который смотрел на нее, вместо того чтобы уставиться в свою коробку, заметил это.
— Сорванец! Все в порядке?
— Да, но... но ведь это немного жутковато, не правда ли, папа?
— Да, — ответил он. Джесси посмотрела на отца и успокоилась, увидев, что он ее понимает. Он выглядел почти таким же испуганным, как и она, но это только добавляло ему мальчишеской привлекательности. Мысль о том, что они могли испугаться совершенно разных вещей, даже не пришла ей в голову. — Хочешь сесть ко мне на колени, Джесси?
— Можно?
— Конечно!
Джесси опустилась ему на колени, все еще держа в руках коробку с отражателем. Она поерзала, усаживаясь поудобнее, вдыхая приятный слабый запах его пота, разогретой солнцем кожи и еле уловимый аромат лосьона после бритья. «Кажется, он называется «Красное дерево», — подумала Джесси. Подол ее платья поднялся так высоко, что обнажил ноги (трудно было что-то с этим поделать в таком коротком платьице), и Джесси вряд ли заметила, когда отец положил руку ей на ногу. К конце концов, это был ее отец — папа — а не Дуан Корсон или Ричи Эшлок, мальчик, над которым она и ее подружки подсмеивались в школе.
Минуты тянулись медленно. Джесси все еще ерзала, стараясь устроиться поудобнее — его колени, казалось, состояли сегодня из углов — за этим занятием она провела две или три минуты... Наверное, даже дольше, потому что порыв ветра, налетевший на террасу и растормошивший ее, был удивительно холодным, касаясь его потных рук, да и весь день как-то изменился; цвета, бывшие такими яркими, когда она откинулась на его плечо и закрыла глаза, теперь побледнели, да и сам свет несколько поблек. Как будто она смотрела на мир через пергаментную бумагу. Она посмотрела в свою коробку с отражателем и была удивлена — почти поражена — теперь там была только половина солнца. Джесси взглянула на часы: было девять минут шестого.
— Это случилось, папа! Солнце гаснет!
— Да, — согласился он. У него был такой странный голос
— осторожный и задумчивый, какой-то смазанный и низкий.
— Все по расписанию.
Джесси, как в тумане, отметила, что его рука скользнула выше — довольно-таки намного выше — по ноге, пока она устраивалась поудобнее.
— Я уже могу посмотреть сквозь стекло, папа?
— Еще нет, — ответил он, и его рука скользнула еще выше по ее бедру. Рука была теплой и нежной, но не неприятной. Джесси положила на нее свою руку, повернулась к нему и усмехнулась.
— Это волнующе, правда?
— Да. — ответил он тем же самым странным, размытым тоном. — Конечно, Сорванец. Даже намного более волнующе, чем я думал.
Прошло еще какое-то время. В отражателе луна продолжала наплывать на солнце, после пяти двадцати пяти, а потом пяти тридцати. Почти все внимание Джесси теперь было сконцентрировано на уменьшающемся изображении в коробке с отражателем, но какая-то смутная часть ее осознавала, какие твердые сегодня у него колени. Что-то прижималось к ней снизу. Это не было неприятно, но давление было настойчивым. Джесси ощущала это, как ручку какого-то инструмента — отвертки или молотка.
Джесси снова изогнулась, желая найти более удобное место на коленях отца, и Том сделал несколько свистящих вздохов сквозь зубы.
— Папа? Я очень тяжелая? Я сделала тебе больно?
— Нет, ты хорошая.
Джесси взглянула на свои часики. Пять тридцать семь.
Четыре минуты до полного затмения, может быть, немного
больше, если часы спешат.
— Я уже могу смотреть через стекло?
— Еще нет, но уже скоро. Сорванец!
Джесси слышала, как Дэбби Рейнольдс поет что-то типа:
«Старый филин... ухает в глубине... Тэмми... Тэмми... Тэмми влюблена».
Потом неприятно завыли скрипки, и диск-жокей, за-менив пластинку, сказал, что в Ски Тауне (США) темнеет
