там — не соврал перевозчик. «Леди Годи-ива», — нетрезво подумал Иван. Улыбнулся и горько и криво: «Обма-анет.» И бросился прочь — за бутылкой.
Зимняя ночь на Севере — чёрная ночь. И пурга тут же след заметает. Чуть отвернулся, глаза зажмурил, забылся на мгновенье — и-и-и ищи-свищи! Потерялся человек — ни слуху, ни духу. Замело. Вот так и с Иваном — пробежал он по пурге, заскочил к самогонщику, покрутился по посёлку, вернулся, таясь, к муркиному балку, а там мертво всё — ни огонька в окошке, ни шороха за дверью — будто вымер балок. Как же так? С одного боку зашёл, с другого — нет никого. В окошко пальцем поскрёб, в дверь постучался — нету ответа. И сердце оборвалось: «Обману-ула Мурка!»
И злостью и горечью зашлося иваново сердце: «Вот те на!» А тут ещё голос серёжин прогнусил над Иваном ехидно во мраке: «Зря ты, Ванька, тут крутисся, понял? Чё ты думал, что Мурка те даст? Как же, на вот тебе! Ха-ха-ха! Спать иди, пьянь. Армян-то узнает:»
Обернулся Иван, посмотрел на него — на смазливую подлую рожу. И (то-очно — бес нашептал!) со всею со злостью уд-делал Серёжу по роже смазливой его и кровью оставил харкать на снегу.
И ушёл допивать. Обману-ула!...
* * *
Где забыло меня ты, о ты, моё светлое счастье?
Где бродишь с другими — не такими, как я?
Что сделал не так я в запутанной жизни моей?
Подскажи. А-а, я знаю, я знаю —
Такие, как я, умирать ведь должны молодыми.
Зачем, о зачем я поддался, когда вы тащили меня
От обрыва Империи прочь, когда уж хотел я
Сигануть головою нетрезвою вниз. О-о, да лучше б,
Лучше я бы загнулся от водки — счастливый! —
Под каким-нибудь там ленинградским забором,
Чем так: Это, знаете, как? Это будто
На своей остановке родной ты сойти не успел,
И скорый умчал тебя поезд в чужие ненужные дали.
И с тоскливым ты ужасом смотришь в окно,
И н-никак невозможно вернуться!
Лишь колёса стучат бесконечно в чужой пустоте,
Да беспомощно ноет пропащее сердце.
Ай-я-я-ай!
Где ты, Север? Возьми меня, Север,
И насмерть меня задуши
Багульника сладким угаром, метелью —
Сумасшедшей, кромешной! — мой след замети.
Чтобы кончилось всё — чтобы кончилась память.
* * *
Утром Ваня с похмелья — тяжёлого, горького как никогда — притащился в контору. А все уж всё знают вокруг, и на Ивана косятся со страхом: «Армян-то ведь так не оставит.»
Армя-ан: Был он хищною рыбой и по счёту большому шакалил. Это были ведь те-е времена — кооперативов и малых больших предприятий. И хищные рыбы начинали шакалить в нечистой воде. Огромные Деньги с головой накрывали Россию, и потирали нечистые руки шофера, повара, доктора — все, кто власть правит над телом.
Ну, в контору Иван притащился. Па-алыч Ваню зовёт в кабинет. Палыч был заместитель Армяна. Палыч Севера был командир.
«Эх, Ванька, ты, Ванька! Биться-бля-колотиться! Что же, Ванька, ты нахуевертил!»
А что ему Ваня ответит? И так уж ни жив и ни мёртв, и опухла рука, и разит, как из бочки.
«Армян приезжает сегодня. Армян — он уроет за Мурку. Уж Серёжа ему напоёт — будь спокоен! Эх, что же ты нахуевертил!»
Помолчали. А нечего было Ивану сказать!
Тут по столу Палыч огромным вломил кулаком — гром далёко разнёсся: «Посыла: Посылаю тебя в Уренгой! Давай на вокзал и — чтоб духу!...» И блеснула скупая слеза и скатилась по круто раздутой ноздре. И голосом дрогнувшим Палыч прибавил: «Деньги, вся там херня — у бухгалтерши, значит: И на вот, поправься, — полбутылки он грохнул на стол, — А то: Это ж страшно смотреть — окочуришься, бля, по дороге!»
«Спасибо те, Палыч!» — чувствительно всхлипнул Иван.
«Ладно, ладно: Давай: Так держать!» — скомандовал Палыч.
«Как?» — спросил его Ваня.
«Вот так!» — показал ему Ваня.
И начал Иван держать — ТАК. Путь держать всё на север, на север, на север в пустоте дребезжащей вагона.
«О
