их уверенностью, их усталостью, их начинающей стареть плотью, их бесчисленными женщинами, от многих вполне чистоплотных людей, пахло попросту могилой. Их лица в моменты наслаждения напоминали старческие. Их судороги наслаждения на-поминали агонию. Они выполняли свои мужские «обязанности» молча, сжав зубы, словно отрабатывая нор-мы своих, неведомых мне ГТО:
А что сравнится запахом юношеской спермы, а их неисчерпаемая потенция, а их неутомимость и постоянная готовность: Взрослые мужчины начинали жаловаться на серд-це, печень, легкие и тяжелую жизнь, вздыхали, навязывая мне чувство вины за то, что я «принуждаю» их заниматься сексом, заставляя меня ощущать какой-то неполноценной, опасной для общества нимфоманкой, в то время как я была просто здоровой темпераментной молодой женщиной. И это у них были проблемы, которые они по старой подленькой мужской привычке сваливали с больной головы на здоровую. Как правы феминистки со своим лозунгом, что чем более хиреет фаллос, тем сильнее мужская тирания и угнетение, унижение женщины.
Я сижу в своей квартире, отделенная чередой лет от того лета, фев-ралем от июля, зрелостью от юности: Сквозь мое усталое сегодняшнее лицо, просвечивает мое тогдашнее — лукавый взгляд, румяный рот, и волосы, волосы, теперь вот они убраны в короткое каре, под глазами — залегли грустные тени, а рот предательски бледен.
Я вглядываюсь в то дальнее, в какой-то момент невидимые перего-родки из прочнейшего материала времени, дрожат, плавятся, и я снова лежу в этой темной комнате, едва освещенной огарком свечи, и смотрю на его разметанные о подушке волосы:
Я сравниваю: беру прядь своих темно-каштановых и прикладываю к его золотисто-медовым: Ничего общего: «Лед и Пламень», говорю я: «Воздух и Земля» отвечает он, заключая меня в свои объятия. Мы перекатываемся, по очереди ощущая тяжесть, друг друга, наши волосы переплетаются, смешиваются, наша слюна и дыхание поделены поровну, мы проникаем, друг в друга, под-ныриваем, заплываем в запретные, тайные заводи, мы запускаем руки друг другу в струящиеся волосы, пу-таясь в них, как в морских травах, мы впускаем наши трепещущие языки в нежные глубины ртов, они от-плывают, чтобы через мгновение, дав нам вынырнуть и глотнуть воздуха, сплестись и медленно погружать-ся на дно, пуская пузыри наслаждения:. Мы соединялись бессчетное количество раз, потом так и заснули, не разъединившись:
***
Я проснулась раньше, и, как это бывает, с трудом подавив приступ обычной в таких случаях паники «где это я?»: Я отыскала свои очки. Одев их, я вздрогнула — прямо напро-тив нашего ложа висела огромная, почти во всю стену репродукция Дюреровских Четырех Всадников. «Ан-гелы Апокалипсиса» — шепотом произнесла я.
То, что я увидела дальше было посерьезней.
Стены комнаты были покрашены в черный цвет, справа и слева от гравюры Дюрера, красным были нарисованы какие-то недобрые символы — пентаграммы с латинскими над-писями внутри.
Оглянувшись, меня передернуло — на стене висел плакат с фотогра-фией какого-то православного храма, поставленный вверх ногами, несколько перевернутых распятий, и опять — какие-то жуткие то ли имена, то ли стихи, написанные латиницей.
На столе — пучки засушенных трав, множество баночек с чем-то чер-ным, засушенным внутри, индийские благовония, и:. Разломанные церковные свечи!
Стараясь не шуметь и унять бившую меня дрожь, я стала одеваться, поглядывая на спящего. Ужас, охвативший меня, может быть сравним только с безграничным ужасом, за-хватывающим сознание во сне, когда бежишь от чего-то страшного, а ноги ватные и из горла вместо крика вырывается еле слышный шепот. Напялив дрожащими руками платье, я чуть не вскрикнула, увидев то, на чем оно лежало — странноватый стул, на который я было присела вчера ночью оказался плахой, к которой была привязана изуродованная кукла со связанными
