несколько неуверенных шагов к кровати. Я решил подогнать ее. Двигаясь следом за ней, я неожиданно резко ускорил шаг и, подавшись вперед, с силой хлестнул ее по крутым крепким ягодицам, отчетливо вырисовывавшимся под легкой тканью. Эффект превзошел все ожидания: Китти взвизгнула и подпрыгнула на месте, потом отскочила к кровати и, оттянув шорты вниз, стала энергично потирать пораженное место, где отчетливо вырисовывалась набухающая красным полоска. Она даже пританцовывала от боли. Это не было притворством — я давно научился разбираться в таких вещах.
— Раздевайся, — приказал я Китти. Она посмотрела на меня умоляющим взглядом.
— Пожалуйста, не надо меня наказывать этим хлыстом, — взмолилась она, — Очень больно.
— Рад это слышать, — ответил я, присаживаясь на стул. — Раздевайся, быстро.
— Пожалуйста... — умоляла Китти. И куда подевался ее былой вызывающий вид?
— Да что ты с ней возишься, — вмешалась Лариса, — А ну быстро раздевайся, а не то всыпем тебе еще и этим!
В руках у Ларисы появилась длинная пластмассовая линейка с ребристыми плоскостями. Глядя на второй ужасный инструмент, Китти, тихонько всхлипывая, медленно потянула вверх ткань летней тенниски, обнажая свое великолепное загоревшее до черноты тело.
— Ты явно не торопишься, — мрачно отозвалась Лариса, нажимая на кнопочку своих электронных часиков. — С этого момента за каждую секунду промедления тебе будет полагаться один удар этой линейкой.
Угроза подействовала, и Китти, торопливо стащив с себя шортики, покорно вытянулась на кровати.
— А цепочку? — иронично осведомился я, выдержав паузу секунд в десять.
Китти со стоном стала расстегивать цепочку, но по закону подлости никак не могла совладать с застежкой. Тогда она с силой рванула ее, но серебряное плетение оказалось на редкость прочным. Закусив губу, она дернула ее снова и снова. Наконец цепочка не выдержала и разорвалась. Но борьба с ней продолжалась не менее тридцати секунд.
— Ложись лицом вниз и вытяни руки к изголовью, — приказал я Китти, поглаживая длинный черный готовый к работе хлыст.
Девушка покорно повиновалась. Я посмотрел на Ларису.
— Шестьдесят восемь секунд, — радостно сообщила мне она.
— Мои поздравления, — сообщил я вздрогнувшей от этих слов Китти и поморщился от нового потока мольб о пощаде. Мне это начинало порядком надоедать, поэтому я тут придумал новое правило и тут же воплотил его в жизнь. — Теперь за каждое воззвание к моему милосердию ты будешь получать пять дополнительных ударов. Я сам буду решать, когда и сколько ты получишь. Отныне во время наказания ты вообще лишаешься права разговаривать. Тебе ясно?
Китти кивнула головой. По моему знаку к кровати подошла Лариса. Заставив Китти раздвинуть ноги, она приковала каждую ногу отдельно к решетке в нижней части кровати. Затем то же самое проделала с ее руками, зафиксировав их как можно дальше друг от друга, чтобы лишить Китти возможности слишком сильно ерзать. Тиффани тем временем устанавливала видеокамеры. Одна из них была помещена прямо напротив лица Китти. Я подложил ей под голову жесткую подушку, чтобы она не могла спрятать лицо. Вторая камера была заблаговременно укреплена в люстре на потолке и должна была снимать все происходящее сверху. Третья же должна была перемещаться вместе с Тиффани, фиксируя самые интересные моменты.
Оставалось немногое — объявить приговор и привести его в исполнение. Чувствуя нарастающее приятное напряжение внизу живота, я взял у Ларисы линейку и слегка провел ею по вздрогнувшим ягодицам Китти, еще хранившим отчетливые следы наказания, которому она была подвергнута несколько дней назад. Они представляли собой сплошной почти сошедший на нет синяк бледно-желтого цвета. Гематомы от ударов пряжкой тоже
