Аааааыыыгрррр!...
Яйца лопнули ослепительным фонтаном, и я вывернулся наизнанку — прямо в Веру, в ее розовое тело, потемневшее в сумерках. Теплый язычок лизал мне глаза, нос и уши, и хотелось реветь от блаженства, и я всхлипывал, как пацан...
— ... Теперь займемся женщинами. Вставай, чувырла. Дай-ка мне свое добро... — Вера легла на лавку, я пристроился к ней и зачавкал, вылизывая изнутри пизду, как только что вылизывал горячий рот. Вера хныкала, гнулась, смеялась — и очень быстро выкончалась, ухая от спазмов.
Отдышавшись, она спросила:
— А струйки не будет?
— Куда тебе еще? Пуп не лопнет?
Но она смотрела на меня, и я сунул два пальца ей в пизду — и вогнал Веру в корчи, и снова заставил ее орать, как на родах, и выщекотал из нее новый фонтан женского сока, подкинувший ее кверху...
Она долго не могла говорить. Потом сказала:
— Это было... почти страшно. Я как умерла. Или в обмороке.
Я хотел ответить что-то эдакое, но вместо того ткнулся в нее мордой и стал целовать везде и всюду.
Я чувствовал себя мальчишкой, как двадцать лет назад, и одновременно — любящим папашей и насильником. Я чмокал и облизывал Веру, притихшую после всего, шептал ей какие-то ласкательные, гладил мокрое тело и выл от кома в горле, острого, как нож.
***
Наутро ко мне пришел Нерон:
— Есть разговорчик.
Я ждал его, но не думал, что он будет таким нахальным.
— Что за разговорчик?
Он вальяжно вошел, подражая братве, облокотился о дверной косяк и сказал:
— Я к вам как мужчина к мужчине. Есть предложение. Короче, я нихуя не говорю предкам про вас и Верку. Это стоит тридцать штук. Идет?
— Тридцать штук чего? — спрашиваю.
— Нуу... рэ, конечно же, блядь. А то у вас зелень есть! Мне лучше в национальной валюте. Я, блядь, патриот, гы-гы!...
— Патриот? — говорю. — А ну иди сюда, патриот. Договоримся.
Стоит, падло, в дверях, не идет.
— Иди-иди, — говорю. — Как мужчина к мужчине.
Быстро прыгаю к нему, кидаю на руку, ломаю ему жирную спину, затыкаю пасть и говорю:
— У меня тоже есть предложение, — говорю. — Ты сейчас ползешь домой, сидишь там тише воды ниже травы, никому ни полслова не вякаешь, а я не говорю предкам про вас с Верой. Не с Веркой, прошу заметить, а с Верой. Про твои скульптурные опыты, ты меня понял или нет, Фидий? И не только. Хоть раз матюкнешься при мне — тут же иду к предкам и все рассказываю, как есть. Доступно? Пошел!
Было б ему лет двадцать — было бы не так противно. Когда хлопнула дверь, я выматерил его, как сапожник, и пошел к Вере.
Она все-таки заболела. Ее ломало и от температуры, и от постинора, который я приказал ей выпить. Она лежала в кровати, растрепанная и красная, и жалобно смотрела на меня.
Я был впервые у них и чувствовал себя, как Вронский в доме у Анны. Нам не давали быть наедине, и только к вечеру все выметнулись смотреть «Ментов».
Вера сказала мне:
— Степка все видел. Он выболтает мамке с папкой, если я не дам ему... Короче, вы поняли.
— И что? — спрашиваю. — Дашь?
— Да пошлите вы!... Извините, пожалуйста, пожалуйста! — схватила она мою руку. — Я сама все расскажу. Завтра. А вам надо уехать. Понимаете? Прямо завтра. А лучше сегодня.
— Не понимаю, — сказал я, хоть все понимал.
— Все вы понимаете. Папка вас убьет. И тогда уже ничего не будет, никакого будущего, ничего. Сейчас пойдете в кассу, возьмете билет, хоть на СВ, хоть на что.
— Не убьет, — говорю. — Я сам ему скажу.
— Еще хуже будет. Он ревнивый. Ну я же знаю, как лучше, ну чего же вы!...
— А ты? — спрашиваю. — Как же так?
— А я ничего, — говорит Вера. — Я скажу, что мы потеряли голову, а потом я вас прогнала. Будто мы поссорились. Они еще жалеть вас будут. Они ведь знают, что я не подарок. Вчера — это было так, вы ж понимаете. Вы меня развели на секс, а мне дико хотелось беситься — вот я и побесилась. Я ночью все обдумала, не думайте. Я даже стихи написала, только вам сейчас не покажу. А покажу, если...
— Что
