комфортабелен, проводники — внимательны и заботливы, и она приготовилась к приятному дорожному времяпрепровождению. На одной из остановок в ее купе вошел сравнительно молодой полковник. Лицо его ей ничего не говорило, хотя впоследствии она и ощутила в нем некоторую странность, какую-то неподвижность лицевой мускулатуры, как-то не вязавшуюся с его подвижным и общительным характером, очень быстро им проявленным. Поэтому встретила она его как обычного дорожного попутчика. Почти целый день они ехали вместе, вместе попивая чай из железнодорожных подстаканников с железнодорожным сахаром и сухариками да с тем, что выносила вся Россия на перроны вдоль Великого Сибирского пути. И вдруг она заметила, что попутчик-полковник все чаще останавливает свой пристальный взгляд на ее руки. Она не придала этому значения, когда вдруг полковник обратился к ней со странной просьбой.
— Пожалуйста, извините меня, по-видимому, это бестактно, но не могли бы вы показать мне ваше серебряное колечко с правой руки?
Она сняла колечко и, несколько удивившись странной просьбе, протянула его полковнику. Тот смотрел его снаружи и вдруг, к еще большему удивлению, стал рассматривать колечко изнутри, ибо обычно никто даже не догадывался, что там может быть вообще что-то.
— «Сергей Чигаев. 23. 4. 1944», — прочел он. А затем медленно поднял на нее взгляд. — Таня, неужто ты не узнала меня?
— Сергей! Сережа! Неужели?! Живой!
— И ты не узнала меня?
— Нет, извини. Я и сейчас не могу узнать тебя...
— Не надо извиняться. Трудно узнать человека через пятнадцать лет. Еще труднее, если за это время он перенес три пластические операции.
— Но как же, Сережа?! Мне сообщили, что ты погиб.
— Что ж, сообщение было верное, но чуть преувеличенное, как видишь. Мне удалось дотянуть самолет на посадку по ту линию второго фронта. К американцам в Австрии. Спасибо им. Американские солдаты вытащили меня полуобгоревшего буквально за секунду до взрыва. Несколько месяцев меня лечили в американских госпиталях — в Вене, Реджо-Веккио, Риме. Американские врачи сделали мне три пластических операции, чтобы привести меня в более или менее человеческий вид. Только после победы я смог вернуться на родину. Я думаю, ты догадываешься, что первое время мне было не до поисков тебя. Мне самому пришлось трудно. А когда я смог начать поиски, никто о тебе ничего не мог сказать. Вот так, Танюша. А колечко ты храни. Помни, я цыган. Принесло оно тебе счастье?
— Я не знаю, Сережа. Наверное, я счастлива. По крайней мере, у меня все хорошо.
— Храни его и дальше.
— Я берегу его Сережа. Ведь это память о тебе. О моем первом любимом. Память о нас молодых среди жестокой войны.
— Хорошо ты сказала, Танюша.
Они проговорили три дня и ночи без перерыва. Снова и о поэзии, и о том, что было у них раньше вместе, что произошло с каждым уже по отдельности. Какими они стали. Он сходил раньше ее и взял адрес.
— Я напишу тебе, Таня, когда определюсь на новом месте службы. Где это будет — пока не знаю.
Его письмо пришло через полгода. И она долго думала, то порываясь написать, то комкая написанное. Все, что было с ними вместе — осталось с ними навсегда. Но теперь жизнь развела их судьбы так далеко. И стоило ли оживлять то, старое, вовлекать в это, уже их новое и такое далекое от того. И она не решилась ответить. Пусть то останется навсегда в их памяти. Это уже навсегда. В этом серебряном колечке, в том числе. До сих пор она не знает, была ли она права. Но она была так рада и так счастлива, что ее цыган-лейтенант Сережа Чигаев жив, да еще сделал такую блестящую карьеру, дошел до «цыган-полковника». А что с ним сейчас, где он?..
И вдруг она поймала себя на том, что все это она произносит по старой привычке. Ведь вот она память старушечья! Ведь сегодня она узнала о нем кое-что. И опять
