фамилия лошадиная, ну как у Чехова. В смысле не у Чехова лошадиная, а... ну да ладно, дневничок, ты понял, а больше никому и не надо. Сиверова я. «Сивка» ещё с детского садика. «Сивка-бурка, вещая каурка... « Но. если честно я всё-таки думаю, что «кентаврик» это из-за телосложения. Странное оно у меня — верх женский, а... Тьфу, дурь получается. Низ тоже женский! Ещё какой, дай Бог каждой! Я имела в виду то, что ноги, ягодицы, низ живота упругие, можно сказать накачанные даже (наверное, танцы и любовь к каблукам сказываются). Бёдра узкие, мальчишеские. Только талия и спасает — она ещё уже. А так бы... что за фигура? Треугольник. Киря всё переживает... переживал. как я рожать буду. А вот верх у меня как у барышень первой половинки позапрошлого века. Запястья и пальчики тонюсенькие, а плечики пухленькие покатые, как ирландские холмы с эльфами. Чего я только ни делала и в баскетбол играла и тяжести тягала, не помогает. Эх, меня бы в век 18—19. Даже без корсета можно.
В общем, странная я. Не пышка, не худышка. С одной стороны ладная, с другой — нескладная. Не определишься. Сейчас каркасную юбку с кринолином на улицу не наденешь, поэтому я выбрала мини, то есть пошла по другому пути. Не человек, так лошадка, но хотя бы не кентавра. Мне показывать либо верх, либо низ можно, иначе у окружающих когнитивный диссонанс возникает. Поэтому пусть уж на ноги смотрят. Тем более у нас в школе как в армии — длинна юбок не регламентирована. Ну, то есть, особо не придираются, если грань не переходить. Это не декольте или оголённые плечи. Так что остановилась я на стиле 90-х и плевать, что говорят остальные. Жаль, я те годы толком застать не успела, только родилась. Как бы то ни было теперь полный шкаф полумужских пиджаков, рубашек с накладными плечами, курток, косух. Подруги зайдут, заглянут и мордочки квасят, а потом когда взгляд до нижних полок доберётся, где обувь стоит, да красную подошву увидят: «Ах, Ларка! Это ж лабутен! А это Джимми Чу... Лорензи... Касадей... Да откуда у тебя? Прелесть-то какая! Померять можно? А у нас корпоратив в конце недели... я возьму?.» Всегда одно. Как по — написанному. Ну вот, опять отвлеклась. Плевать. Ещё раз заново начинать уже не буду итак вся мокрая сижу. Майку хоть отжимай. Сниму всё-таки. И на обезьяна — плевать, будет пялиться — второй глаз выдавлю. Хотя после первого раздавленного глаза он меня пытался изнасиловать. И у него это получилось, кстати. Было очень больно и не очень приятно. Но об этом в другой раз. Нет, дневничок, я не сумасшедшая. Но и об этом позже. А ноутбук, гад, тяжёлый и греется сильно. Колготки тоже бы надо снять.
Так о чём это я? Да, о подарках Кирюшкиных. В общем, моей коллекции уродцев позавидовал бы сам Пётр Алексееич. Меня же она не шибко радовала, хоть Киря и утверждал, что их должно быть жалко и настоятельно рекомендовал перечитать «Чебурашку». Да, почти после каждого подарка я злилась, но нежное прикосновение и поцелуй их сопровождавшие, помогали мне смириться с новым экспонатом в домашней кунсткамере. Его прикосновения — словно шёлковое касание шерсти будто кот пушистым хвостом чуть-чуть задевает по коже. В Кирилле было странное сочетание силы и нежности. Медвежья хватка, в которой запросто могли лопнуть рёбра и в тоже время вкрадчивый голос, мягкие движения барса, и добрые серые глаза. Киру нравилось ко мне прикасаться. Он очень любил, когда я читала книги вслух, а он, положив мои ноги себе на колени, мог их поглаживать. А иногда брал кисть или тюбик с хной и рисовал какой-нибудь затейливый узор на щиколотке или бедре. И мне целую неделю нужно было надевать либо сапоги, либо юбку подлиннее. Помню, как однажды Крашенков во время генеральной уборки опрокинул ведро с водой мне на ноги, (хочется думать, что случайно, он всё--таки пол мыл). Пришлось переобуться. Так оставшиеся два часа он от моих ног с русалкой и морячком взгляда не отводил. (Хуже обезьяна с треснутым глазом)
Да, Кир
