Я был тогда еще студентом, будущим психиатром. Профиль такой я выбрал, пожалуй, затем, чтобы лучше разобраться в себе, чем в каких-то там потенциальных клиентах. Несколько лет обучения на врача, потом профильное... Уйма времени, чтобы покопаться в себе. Честно говоря, я боялся, что кто-то сделает это раньше, чем я, и упечет меня в дурку. А беспокоился я так из-за того, что был совсем неопытным юнцом, считавшим все свои желания серьезными психическими отклонениями. Дело было в том, что еще лет с 12 я начал замечать, что меня притягивают парни чуть повзрослее меня.
Бывало, я проходил по двору, а там хвастался своим мопедом шестнадцатилетний мальчишка, живший в соседнем доме. Он был дерзким, заносчивым, самонадеянным. Все девчонки сходили по нему с ума. Мои одноклассники либо завидовали ему и надеялись «стать таким же крутым, как Миша», либо говорили, что и мопед у него никакой, и сам Мишка без своего бахвальства ничего не представляет (что, я думаю, тоже было из зависти). А я же представлял себе, как оказываюсь наедине с этим Мишей, скажем, в его гараже. Он говорит мне:
— Ну чего тебе, мелкий, надо?
А я отвечаю:
— Какой у тебя большой мопед. Не страшно на таком кататься?
— Не страшно, — лукаво отвечает Миша. — Хочешь посидеть на нем?
Я радостно соглашаюсь, а Миша садится сзади, близко, наклоняется к ручкам, зажав меня между сиденьем и собой, и говорит что-нибудь совсем неприятное, вроде: «А теперь цыц, щенок, я покажу тебе, что тут на самом деле большое... « А во мне нет никакого протеста...
При этих мыслях я обычно краснел, убыстрял шаг и старался не смотреть в сторону Миши. А он как будто бы замечал это и еще громче смеялся надо мной со своими товарищами. Впрочем, такая ясная фантазия была только с ним, чаще всего я представлял себе что-то сумбурное, где были одни только намеки. Но на чей только счет не появлялись у меня подобные мысли! Бывало, закрадывались фантазии о моем друге Жене, чуть позже — о нашем учителе физики, и, о чем я и вовсе запрещал себе думать, даже о папе. И во всех, даже самых неясных фантазиях со мной не церемонятся, обращаются грубо, а я и рад, мне чем жестче, тем приятнее...
Итак, не то чтобы убедиться, не то чтобы понять, как подавить это или бороться с этим, я готовился стать психиатром. Если первые несколько лет обучения передо мной завесу тайны так и не приоткрыли, то с тех пор как я углубился в психоанализ и сексуальные девиации, я начал понимать, что подобные желания были и есть не только у меня одного. Я долго не мог принять этого, да и книги в большинстве своем воздерживались от эмоциональной оценки явления. В советских проблема скользила без заострения на ней внимания, в других выскзывались предположения о возникновении различных девиаций и о том, как раньше такое лечили. Медленно, но верно я открывал свою гомосексуальность, хотя до последнего боялся признаться себе в этом. «Но если, — подумал я, — люди занимались этим и раньше, то, стало быть, таких много и сейчас. Я не один такой?»
Но я перейду ближе к основной части своего рассказа. Природное желание и здравый смысл все еще боролись во мне, когда меня и еще пару моих сокурсников отправили на практику в колонию общего режима. Не буду уточнять, где она находилась или как называлась, назовем ее N.
Оказавшись в N, мы сразу получили свои задания. Каждому из нас «выдали» по заключенному с, как выразился местный доктор, «интересными историями». Мне достался некто Владимир Саж*****, заключенный номер 572. Я должен был опросить его, проанализировать диагноз, изменения и в итоге сделать прогноз. Ничего особенно сложного, как мне показалось.
Но когда меня завели в темную комнату с зарешеченным окном почти под самым потолком и, как бывает во всяких фильмах, с единственным столом и двумя стульями, я удивился.
— Здесь? Не в медицинском корпусе? — спросил я провожавшего меня сотрудника.
— Аркадий Витальевич сказал,
