груди Виктории, её тело! Протяни руку, проскользни над горками грудей Маши и она в твоей руке. Но я держал Машу за талию, ощущая как тонкие пальцы Виктории робко пробираются по той же талии, в мою сторону. Мы держали Машу, а она радостно улыбаясь, сжимала наши колени.
— Хорошо. — Виктория неожиданно для нас, положила голову на грудь Маше. — Так хорошо!
— Баня это баня. — Я разомлел от всего, член мой сейчас напоминал больше длинную сардельку, чем член, внутри стояла такая умиротворённость, что мне было всё пофигу. — В городе такого вот нет. Одна имитация.
— Имитация. — Виктория, повернув голову ко мне, улыбнулась. — Спасибо тебе, Серёжа.
— За что? — Ноги стали холодеть. Надо было идти в дом.
— Ох! — Она улыбнулась. А у неё губки такие — бархатные.
— Пошли в дом? — Маша зашевелилась. — Студёно тут. Да и чая попить надо.
— Кормить скотину надо. — Я встал, потянулся, не стесняясь их. — Пошли!
Хлопотать мы закончили к тому моменту, когда темнота стала натягивать на себя деревеньку, обозначая вечернюю зорю. Уставшие, мы сели пить чай. Вроде по мелочи туда-сюда, а сил надо много. Но приятно. Оттого наше чаепитие напоминало больше смакование вот этой приятной усталости. В халатиках, поджав ноги под себя, женщины сидели на овчинных ковриках, потягивая горячий чай, подхватывая ложечками варенье. Я же сидел напротив, чуть отклонившись, грея ноги о Машу. Протянув ноги под столом, я невольно ограничил свой угол обзора, но тепло от её тела, мелькавшие в распахивающихся халатах коричневые кружочки, выскакивающих из-за материи груди, компенсировали мне такое положение тела.
— Знаете. — Виктория не стала заправлять в очередной раз выскочившей груди. — Я никогда не думала, что можно вот так просто, без всяких, сидеть пить чай. Не стесняться своей наготы. — Она откинулась назад. — Мне это кажется сказкой.
— Да? — Маша покосилась на меня. Что она хочет? Вернее, что её беспокоит?
— Я когда, там, на перроне, чуть не сломала ноги, подумала, что дальше уже ехать нельзя. Дальше будет только хуже. А тут Серёжа с машиной. Махнула рукой — будь, что будет и поехала. Будет хуже, так пусть будет. А оказалось совершенно по-другому.
— А отчего бежала? — А вот чего. Маша чуть подалась вперёд, пустив мою ступню между ног. Сейчас пощекотим её голышку. Она улыбнулась, подтянула заварник с чаем.
— Бежала я не от любви, а от ужаса. Отец мой, сволочь ещё та, после смерти матери выгнал меня в Англию, где я училась в частной школе, а потом, не дав доучиться, вернул. А в доме новая жена. Ну, пустилась я во все тяжкие. Спала направо — налево, всё попробовала в постели.
— Пила? — Маша подпёрла одной рукой щёку, второй стала оттаскивать, мягко, незаметно мои пальцы от губок, уже влажных от моих игр.
— Нет! — Она замотала головой. — Насмотрелась я в Англии и на алкоголиков, и на наркоманов. И решила, что это не моё.
— А. — Она всё-таки победила. Я выпрямился, поставил тёплые ноги на прохладный пол. Мда, надо подбросить полено на ночь.
— А тут отец уехал в какую-то там командировку. Америка — страна больших возможностей. — Она передразнила, возможно, его интонацию. — А его сучка. — Тут глаза её вспыхнули. — Короче, пати со стриптизом, коксом, мутными мужиками. Один из них попробовал меня прижать. Ну, дала я ему по морде, и ходу. Куда глаза глядят.
— Посмотрели они на этот полустанок.
— Ну. — Она подняла глаза вверх. — Если честно, то я пошла за Сережей. Он мне понравился. — От этих слов в глазах Маши вспыхнул уже видимый мною огонёк Салтычихи. Ох, аккуратно! — А остальное — всё на ваших глазах. — Надо тушить пожар у Машки в голове!
— А женщин когда начала любить? — Я поставил чашку, пересел к Маше, обнял за плечи. Она тут же прижалась ко мне, положив руку между ног. Нет, она не стремилась меня возбудить, так получилось, но член отреагировал на это движение.
— В четырнадцать с половиной. — Ага. Если ей сейчас
