Дашка извивалась под жестокой лаской, не рискуя отпрыгивать, боясь увечья. А Аглая, все более увлекаясь, завладела и вторым соском, заставив Дашку завизжать в полный голос. Боль Дашкиного крика отзывалась наливающейся тяжестью в груди и барыни, отдавала в пах, толкала на новые безумства. И хотелось, чтобы громче звучал визг мучаемой девки, и (где, казалось бы, связь?) неслышным эхом отзывались те струны ее души, о существовании которых она до сегодняшнего дня и не подозревала. Струны души эфемерны и невидимы, а вот соски ныли вполне ощутимо и волнительно. — Руку себе меж ног запусти! — не позволяя Дашке скучать или расслабляться, командовала, глядя прямо в лицо кривившейся от боли девке. — Да целы, целы твои сиськи! — ало усмехалась, уже чуть более нежно растирая подушечками пальцев огнем горящие камешки Дашкиных сосков. — Ну-ка, как тебя мужик последний раз ласкал? — Ай, ах, барыня... — переводила дух Дашка, — какое там ласкал, насильничал, боров! Ох, Аглаюшка Матвевна, ох, гореть мне в аду за такое баловство! — и, зажмурившись, решительно развела пальцами густо поросшие волосками срамные губы.Аглая, увлекаясь представлением, ущипнула, словно отрывая от плоти шматок смуглой кожи, торчащую грудь — Дашка придушенно пискнула — и принялась азартно командовать. — Гладь теперь! Старательней! Шире разводи срам свой! — открывающаяся взгляду розовая плоть, нежнейшая, словно смоченный росой лепесток дивного цветка, была необычней самых смелых фантазий. Дашка елозила пальцами в расщелинке, слезливо сопя, а Аглае нестерпимо захотелось почувствовать нежность гладких стеночек на своих пальцах... горячими волнами запульсировала кровь в самом низу ее живота.А Дашка, позабыв, что минутами назад стыдливо краснела и конфузилась, все более увлеченно предавалась собственным ласкам. Взгляд, правда, прятала под ресницами — стеснялась, наверное, глупышка. Аглая, пользуясь моментом, ухватила девку за соски и рывком, как дойную корову, — Дашка заорала — дернула к кровати, повалила на смятое одеяло. — Ай, барыня, как королевна почиваете... — успела шепнуть девка, ощущая спиной тонкую дорогую ткань постельного белья. И на этом разговоры закончились. Язык угрожающих жестов и многозначительных взглядов зачастую сильнее и понятливее слов. Широко раздвинуты Дашкины ноги, любознательная Аглая, движимая естественным любопытством, рассматривает открывающуюся картинку: набухшие скользкие срамные губы широко расходятся в стороны, словно створки раковины, прячущие... конечно, жемчужинку. И как интересно варьируются в своей тональности звуки, извлекаемые простым натиранием этого норовящего выскользнуть их пальцев мокрого шарика плоти!Гладить — Дашка чаще дышит, потеребить — начинает сдавленно повизгивать, сжать и перекатывать меж пальцами — извивается, запрокидывая голову. Еще и еще, заставляя девку ерзать задницей по простыням, чувствуя частые удары собственного сердца в намокающей жарким промежности. Дергать, ввинчивать в податливую мякоть лона, натирать подушечкой пальца — до тех пор, пока, марионеткой подчиняясь невидимым ниточкам, не задергается Дашка, не задрожит бедрами, с протяжным стоном не забьется волной в быстрых коротких конвульсиях.Внезапный, словно бы над самым ухом, вопль петуха заставил Аглаю вздрогнуть и проснуться — с ощущением сладко тянущей, ноющей истомы по всему телу. В комнате кроме нее никого не было.
