Этот рассказ в отличие от остальных не мой. Точнее он не мой, так как я его не писала, но он мой, так как мне его подарили. Вот и решила поделиться с народом и похвастаться... действительно обалденный подарок от хорошего талантливого друга.Вся жизнь театр? Похоже на то. Главное не превратить ее в бесконечную репетицию, оставляя желаемое на потом, уделяя место бесконечной смене декораций, а не развитию действия. Он не был в этом «театре» заурядным работником сцены или вечно пьяным электриком, как и не тянул пока на режиссерскую позицию, строгую, держащую нити судеб, переписывающую пьесу на ходу. Ним владела мечта о главной роли, о главном представлении, и с замиранием сердца он ждал начала первого акта.Все эти прогулки по паркам и посиделки в кафешках оттачивали актерское мастерство: он заставлял смеяться ее, хохотал над ее шутками сам, обсуждал серьезные, глубокие темы. В то же время бесстыжие мысли скользили по ее губам, целовали шею, облизывались на спонтанно торчащие сосочки спелой упругой груди, заставляли сходить с ума от пошлости двух идеальных полушарий ее подкачаннойзадницы, и совсем уж теряли (да какое там, просто переезжали танком) остатки совести от безудержных фантазий о загорелых ножках и влажном тугом местечке между ними. В такие моменты целомудренное воспитание заставляло прикрывать самыми неимоверными образами мощнейшую эрекцию, разбивающую в пух и прах все попытки модельеров сделать удобные джинсы. Его набухший член был менее воспитан, более настойчив и агрессивно рвался наружу. Это превращалось в пытку, сладострастную, невыносимую...Роскошный глянец молодого загорелого тела скрывала ткань интригующего платьица. Оно предоставляло полную свободу воображению и дико хотело быть то ли задранным, то ли сорванным, а скорее всего и то, и другое. Ее присутствие на заурядной дружеской вечеринке было для него болезненно-приятным фактором. Шум-гам, смех и конкурсы были поглощены и раздавлены мощнейшими волнами желания, безудержного, пылкого, в какой-то степени животного. Они то и дело прокатывались импульсами от головы до пят, замирая в пике на упругом напряженном маяке, который указывал путь к ее берегам. И снова приходилось играть, бросать хорошо заученные реплики, рефлекторно, не отвлекаясь от едва прикрытой вожделенной наготы. Волны били, становились яростнее, размывали реальность и выбрасывали на берег все более и более четкие очертания желаемого.Он смотрел, как она томно потягивает коктейль, и гнал, гнал прочь... но волны несли его в банальную ванную комнату, которая сейчас была островом экзотических утех. Без лишних реплик, усугубляющих выступление, он позволял ей сделать свой ход, стать на коленки и избавить его от мучившей плоть ткани, играть с яичками, облизывая, посасывая их, и получать мгновенную реакцию накаленного до предела члена, подрагивавшего в ее руке. Он не мог сдерживать ни эмоции, ни голосовые связки, рык мужского удовольствия то и дело прорывался сквозь сжатые в эйфории зубы. Он видел, как ее алчный ротик принял багровую, готовую в любой момент взорваться головку. От фейерической игры языка и ритмичного посасывания сбивало дыхание. Сколько она может принять? Сильная рука бережно, но настойчиво притягивала голову ближе и ближе к основанию. Он поражался — жадности ее не было предела. Не было предела и возмущению друзей, которые по очереди не могли попасть в ванную, но кому до них какое дело? Время оторвать ее от разгоряченного влажного леденца, резко повернуть к себе и бесстыдно задрать платьице, бестактно и бессовестно массируя возбужденную грудь и упругие ягодицы. Она прогнулась, дикая желанная кошка, и, покорно расставив ножки, начала тереться о его запредельно твердую плоть. От одного вида можно было кончать и кончать, не отказывая себе в судорожных возгласах...«Ну, за друзей!!!» — другой возглас привел его в чувство, вырывая из
