вначале, пока не привыкну, бить не так сильно. Но она не слушала и грязно оскорбляла в ответ. Входила во вкус порки и издевательства над беззащитной рабыней — а я и была теперь её рабыней — заводилась и секла что есть силы, стараясь причинить мне максимум боли и вырвать из моих уст безобразный животный крик или жалобные стоны и мольбы. Это тоже доставляло ей огромное наслаждение, и она то и дело темпераментно тёрла свободной левой рукой свою маленькую лысую киску.
Постепенно я тупела от боли, расслаблялась и уже слабо реагировала на экзекуцию. К тому же, с каждым новым жестоким ударом, по мере того, как попа и спина мои покрывались безобразными красными полосами и кроваво-фиолетовыми рубцами, в паху нарастало сладостное жжение. Да, мне хорошо было знакомо это острое сексуальное чувство, обычно предшествующее оргазму, который я испытывала от физической боли. Я была мазохистской, и этим всё было сказано. Я уже не просила Ольгу сечь меня не так сильно, а наоборот, умоляла ударить как можно больнее, потому что удовольствие при таком ударе намного увеличивалось. Как будто в попе и спине были особые эрогенные зоны, откликающиеся только на боль и пытки. Я постепенно теряла человеческий облик, отключалась от всего земного, реального и погружалась в какой-то вязкий, розовый, виртуальный мир, где были только секс и боль. Я уже не могла орать, охрипнув от боли, и только жалобно мычала, как настоящее, загнанное и измученное жестокими людьми животное.
Во время экзекуции я не могла манипулировать своей промежностью, как это делала Оленька, но удовольствие и без того было бешеное. Я текла снизу, в паху всё горело и от трения лобком об одеяло неземной сумасшедший кейф удваивался. Под конец я не своим голосом кричала дочери, чтобы она ударила меня как можно сильнее. Я уже была — на грани! Мне хотелось, чтобы розга буквально рвала мою кожу, в которой появился какой-то необъяснимый, нестерпимый зуд. И когда Ольга со свистом опускала прут на мою жутко исполосованную, красную от ударом, большую попу, я дико вскрикивала и начинала биться в глубоком полуобморочном оргазме. Я кончала долго, и всё это время Оленька продолжала охаживать меня розгой, продлевая тем самым и во многом увеличивая наслаждение. Сама она тоже через время достигала пика наивысшего удовольствия, растирая свою киску пальчиками. Тогда она отбрасывала измочаленный об меня прут и падала на колени, дёргаясь, как разбитая параличом, заваливалась на бок. Стонала и что-то быстро-быстро, скороговоркой бормотала в экстазе, как будто молилась какому-то своему, непонятному, всеслышащему божеству.
Оленьке, без сомнения, очень нравилась её новая роль строгой, безжалостной госпожи. Она во всём старалась подражать Кристине и копировала даже её голос, когда в запале кричала на меня, обзывая «сучкой», «животным» и «конченой пиздолизкой».
Постепенно я свыклась со своей участью, выполняла все её прихоти и капризы, и ночью, в постели, старалась представлять на её месте Кристину. Я уже стеснялась предлагать Ольге полизать мою промежность, постепенно мы перестали целоваться в губы. Я продолжала обсасывать только её нижние губки, когда ласкала ртом её киску. Всё у нас с ней буквально повторялось так же, как с Кристи. И я была рада хоть такой замене, потому что никак не могла забыть своей любви...
Однажды я задержалась допоздна в гимназии, закончила уборку далеко за полночь, собралась идти домой, но было боязно. Поселковые улицы буквально кишели от отчаянного хулиганья. Ночной сторож у входа уже спал. В соседней комнате похрапывал водитель машины вневедомственной охраны. Охранник Серёга предложил подвезти меня домой на казённых «Жигулях». Я была не против, хоть и подумала, что он может по пути приставать...
Мы сели в машину и выехали со двора. Я, естественно, устроилась рядом с Сергеем на переднем сиденье. Ехать было недалеко, всего
