Чалимся на марсельском рейде уже третьи сутки подряд. Штормовое, мать его в задницу. Пятый месяц в рейсе, команда по тихой сходит с ума. Третий вздыхает по своей Жанетт, оставшейся на берегу, сэконд (второй помощник) отдыхает после двойных вахт.
Я стою на палубе, когда телефонный звонок бьет вибрацией в кармане. Танька. Моя золотоволосая Танька. Натуральная кукла Барби. Плевать на ветер, который крепчает, плевать на то, что между нами х*й знает сколько морских миль и сухопутных километров.
— Танюша, — ору, пытаясь перекричать эти гребаные волны, — буду месяца через два. Сейчас в Чили, потом Япония, потом домой. Осталось чуток.
— Саша, — шепот раскалывает небо надо мной. Она шепчет, а я глохну, — извини меня...
Сколько человек может не дышать? Минуту? Две? Я не дышал вечность. Потому, что мир умер. Вместе со мной. И к чертям дыхание, оно уже ни к чему. Она. Меня. Бросила. И этот звонок был всего лишь данью уважения. Типа, уйти по-человечески.
Она сказала, что хочет быть с кем-то, а не одной.
— Танька, — я не могу шептать, я могу только орать. Потому, что я хочу, чтобы она меня услышала. А между нами так много километров, — я могу уйти с морей.
— Не надо, Саша. Ты не уйдешь. Не ври хоть сам себе.
Сотовый раскалывается о борт, жалобно раскидав по палубе запчасти. Она всегда права. Моя задница обросла ракушками уже очень давно. Я не брошу это бл*дское море. Оно вьелось мне под кожу, я давно растворился на его дне. Оно дышит вместо меня. Оно и сейчас наблюдает за мной, подмигивая седыми волнами. Я хочу стать морем, рыбой в его глубине, камнем на его дне. Он (камень) туп, спокоен, и, падла, счастлив. У него нет любимой, которая только что насрала тебе в душу и сожрала твое сердце. Я хочу тебя взять в ладони, камень, чтобы почувствовать твой вековой холод. Протягиваю руку...
— Григорьев, ты куда? Стой, бля...
Иванов сбивает меня с ног, врезает в живот кулаком и я сгибаюсь пополам, опускаясь на палубу.
— Ох*уел, что ли? — орет он мне. — Сука, чуть за борт не нырнул.
Колочусь лбом о борт, я хочу, чтобы болела голова, а не сердце, которого нет. Но ни х*я не помогает, начинают болеть и сердце, и голова.
— Падлападлападла...
Подходит чиф (старший помощник), спрашивает: «Что случилось?», матрос отвечает: «Не знаю, таким нашел».
Чиф уходит, Иванов дергает меня за плечо:
— Саня, да что с тобой?
— Танька, — отвечаю на автомате, — бросила.
Матрос сплевывает за борт.
— Вот, сучка. Подождать, что ли не могла? Давай ко мне. У меня пузырь таможня не нашла. Нажрешься в хлам, авось забудешься. Давай, давай, пойдем.
На подходе к Чили попадаем в штормягу. Жопа раскрывается в небе и поливает нас тугими сильными струями. Ох*евшее море, кажется, готово нас сожрать. Сухогруз ложится на волну под максимально острым углом. Спим в спасжилетах, готовые вскочить по первому свистку. Мастер (капитан) бледный, как мел. Судно постройки 1913 года вот-вот расколется на х*й, похоронив под своими обломками гордость торгового флота. Войдем в историю России вторым «Титаником».
Х*ня, выдерживаем и это. Так просто экипаж российского сухогруза не возьмешь. Чего не скажешь о самом корыте, которое вместо обещанной Японии шкандыбает домой, потрепанное сбрендившей стихией.
И, подходя к дому, я понимаю, что впервые... Впервые за несколько лет меня никто не встречает с цветами у трапа. Да на х*й цветы, хоть бы мелькнула на причале знакомая челка с огромными голубыми глазами под ней. И губки, сложенные бантиком, и тихий шепот в плечо: «Сашенька, а трахни меня прямо здесь. Я так по тебе скучала».
Помню, как кровь приливала в пах от одной этой фразы и я мчался домой на всех попутных. Открывали двери и заваливались прямо в прихожей, срывая друг с друга одежду. Сил дойти до спальни не хватало ни ей, ни мне.
Впервые заметил, что стены моей (уже моей, не нашей) квартиры уныли и безрадостны. Надо покрасить их в розовый цвет. Почему? А х*й знает.
