ты течешь. Мне нужна только чистая кожа, и я буду всем, чем захочу. Захочу — соблазню даже девушку, чтобы попробовать, как это на самом деле, для удовольствия. А ты будешь сохлой врачихой, такой же злой на весь мир.
— Харэ, — сказала Теряха, тяжело дыша. — Перемещайся. — И отвела рукой правую ягодицу, приоткрываясь.
Анюта сглотнула, перевела дыхание и осторожно проехалась языком вверх. У Теряхи красивая задница, напомнила она себе. Мальчики, которые сейчас изводятся от скуки на истории, совсем бы уныли, если б знали, что тем временем творят две девчонки... Упругий Теряхин анус оказался как-то даже приятен на ощупь. Анюта потыкала его кончиком языка, лизнула несколько раз, покружила, касаясь щекой Теряхиных пальцев...
Кажется, ей действительно очень этого хотелось. Теряха схватила Анюту за волосы на затылке, бедра ее напряглась, дыхание перехватило... но затем она прошептала: «всё, беги на урок» — как-то по-новому, едва ли не ласково — и отстранилась.
— Кое-что попробую устроить, чтобы нам по туалетам не мотаться, — сказала она, натягивая трусы и джинсы. — Завтра после уроков, если получится. Беги, что ты тормозишь, тебя там потеряли уже.
Выражение ее лица показалось Анюте каким-то даже глуповатым. Ботанка Теряшева, какой она всегда была, только довольная и немного растерянная. Словно это не с ней сейчас они были двумя женщинами, пытающимися друг дружку использовать: взаимное презрение, взаимная нужда — и в результате всего этого, как ни крути, откровенный и грязный секс в нарушение всех мыслимых правил.
В ее интимной жизни всегда не хватало какой-то такой интриги. Ее не волновала романтика, наоборот: она мечтала когда-нибудь встретить привлекательно-циничного мужчину, а не просто грубого кретина, как Витков и в общем-то все остальные. Вот если кто-то раскусит все ее хитрости, выдержит всю нервотрепку, заставит побаиваться своей расчетливой решительности — тогда и пенис в Анютиной попке не будет такой уж прямо ужасной невозможностью; как ни грустно, ближе всего к этому смутному идеалу оказалась Теряха — но и она была всего лишь Теряхой. Она может вить из Анюты веревки за глоток астартина, но больше у нее ничего ни для кого нет, и за Анюту она цепляется не меньше, чем та за нее.
Черт, лучше бы на ее месте была... но нет, как так можно, это какое-то уже издевательство над собой.
На часах было без двадцати два, когда она вернулась в кабинет истории. «Степанкова, вы... потерпели кораблекрушение? Попали в плен? Стряхивали с хвоста неприятельскую разведку?» — вопрошал Михаил Алексеевич, похожий на пузатую сову.
— Извините, — сказала Анюта. — Женские дела.
Шумовой эффект в классе был ровно таким, какой требовался. Если вдуматься, даже и не соврала.
*
Ира Теряшева не торопясь шагала к кабинету английского, из которого как раз высыпал то ли восьмой, то ли девятый класс. Ей было приятно, как никогда прежде, и вместе с тем как-то кисло на душе.
Школа не была для нее мучением лишь потому, что дома всегда было еще хуже. Нет, у нее была по-своему замечательная мама — многое позволяла, не забивала голову какими-нибудь дурацкими правилами и требованиями, не пыталась распланировать будущее за нее, часто была ей скорее как старшая сестра...
Беда была в том, что мама срывалась. Постоянно. По малейшему поводу. Двадцать лет работы с маленькими детьми, и хуже того — с их родителями, которые вечно на взводе, врачам не доверяют ни на секунду, но притом в «народных» и всяких там «тибетских» средствах не сомневаются... Понятно, что нервы ни к черту. А профессия не та, чтобы нервам волю давать.
В школе Иру всегда окружала равнодушная тишина. Дома стоял непрерывный крик. Грех жаловаться на отсутствие подруг, невнимание молодых людей и чьи-нибудь редкие подковырки. В Москве все будет.
Ира с горечью понимала, что любая другая на мамином месте ни за что бы ее не отпустила, сделала бы всё,
