медлить ни секунды и я, собравшись с духом, начал погружать голову в бычьи какашки. Чем глубже я погружался в спресованные экскрименты, тем сильнее становился рвотный позыв, но по крайней мере становилось немного спокойнее. Перестали доноситься страшные ругательства деда и от этого сердце больше не уходило в пятки. Казалось, что я нахожусь в каком-то бомбоубежище, а вернее сказать, говноубежище. Конечно, я не дурачок и не ограничился засовыванием только головы в навоз, уже большая часть моего тела погрузилась в теплый коровий кал. Уже и задница скрылась под толстым слоем перегноя. Обезопасив себя, я на время притаился и напряг слух. К сожалению, вонища напрягала ноздри и мозг не мог как следует сконцентрироваться на звуках. Кроме того, мне прямо в нос попала солома, не успевшая перевариться в брюхе быка. Желание чихнуть стало невыносимым. Я попытался закатить глаза (говорят это помогает), но все тщетно и меня прорвало. Чихнув я даже немного нарыгал и... тут почувствовал как мою щиколотку схватила сильная мужская рука.
— Что это ты там делал, пацан? Неужто гуся давил на бабуськины дойки? Что ж ты так позорно в куче навоза прячешься? Надо было не таясь, ко мне подойти, я б тебе за поллитры такое кино устроил! Хотя, хуй тебя знает. Ума нет! Может ты там на мои обвисшие чресла зыркал! Что скажешь? — дед так и держал меня за ногу. Я не мог вымолвить ни слова, тем более находясь в таком щекотливом положении.
— Так ты у нас фанат члена, получается? — хохоча вопрошал крепкий старик. — Может, хочешь моего контуженного откушать?
Дедовы гениталии болтались как раз неподалеку от моего, извазюканного в навозе и немного рвоте, лица. Левое яйцо сильно перевешивало, колебаясь словно маятник. Я засмотрелся и вот меня уже во всю колотят по лбу залупой, больше похожей на разваренную сардельку, чем на головку полового члена.
— Ну, так скажи: «дед, я обожаю член!» и я отпущу тебя живого и даже почти здорового. От тебя требуется только сказать правду.
Я промычал что-то нечленораздельное.
— Я так и знал. — расстроился дедушка. — Придется тебе угоститься моим петушком, чтобы в педики определиться.
Тут из баньки выскочила бабка и закричала, что есть мочи:
— Не трожь, унука! У его еще и первого разу с женщиной не было, а ты его с пути истинного сбить удумал, к хую приучая!
На лице деда промелькнула тень сомнения. Создалось впечатление, будто он действительно сожалеет о содеянном. По всему было видно, что в его черепной коробке протекает мыслительный процесс.
— Да, пацан, у тебя еще вся жисть впереди, но от лобызания такой вкуснятины еще никто гомосеком не становился! — с этими словами он угостил меня своим черенком. Я неумеючи чвякал-хуякал, стараясь продемонстрировать весь свой небогатый сексуальный опыт ртом и не пасть в грязь лицом. Хотя, если вдуматься, падать ниже уже не представлялось возможным.
— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор,
Нам разум дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца — пламенный мотор. — пел деда, виляя бедрами и придерживая мой затылок за волосы. — Все выше, выше, и выше...
... дед явно был недоволен моими оральными способностями, потому как бросил горланить песнь на середине и, видимо поняв, что дальше продолжать не имеет смысла, разжал пальцы. Я отполз в сторону и, глотая слезы и дедову смазку, прибился к тачке. Тачка была старая, с кусками навоза, налипшими со всех сторон, но рядом больше никого не оказалось, чтобы утешиться и я обнял её. Бабка, та уже вовсю хлестала дедка хворостиной. Облеванный, обосранный и хуем опущенный я лежал на земелюшке и не мог понять, что же я сделал не так? Где в жизни повернул не там? Кто мы есть и откуда пришли, то есть, я хотел сказать, что есть поесть и куда вечером пойти? В общем, я не собирался так просто спускать всё моему обидчику!
— Ты хер собачий! — крикнул я деду, прекратив
