Изгои «приличного» общества, словно ночные бабочки кружимся мы вокруг пламени один за другим сгорая в нем кто от неразделенной любви, кто от СПИДа, кто в грязных разборках между собой, кто ставая жертвой теневых воротил. И нет ни счастья, ни покоя нам в этом равнодушном постылом мире.
Куда деваться от естественного желания человека жить в гармонии с окружающим?
Как могут две левые или правые половинки образовать целое?
Так и живем, глуша в себе неудовлетворенность, любовь и симпатии, всю жизнь балансируя словно тот воробушек на проводах...
***
В этот пятничный вечер ударно окончив трудовую неделю, как говорится, «с чувством выполненного долга», я посетил по-быстрому нашу офисную мини-сауну, пришел домой и, перекусив, с головой окунулся в скабрезные сайты инета. Не скажу, что такой уж любитель этого дела, но иногда под настроение тянет к своему «би-гей-брату». В конец офонарев от их содержимого, решил немного прогуляться. Голубые сайты разогнали кровь так, что организм срочно требовал разгрузки.
Дело было ранней весной. На дворе стоял промозглый и слякотный вечер. Как всегда уверенной, пружинящей, но неспешной походкой брел я пустынным центром, потягивая свою любимую вишневую трубку. В окрестных барах было полно шумных пидовок, но знакомых не встречалось и я, уговорив бокал пива, решил прошвырнуться 100-метровкой. Сумрак неосвещенной центральной аллеи наполнялся растворяющимися в вышине контурами голых древ, синими пятнами теней и жирными оранжевыми отблесками фонарей, растекающимися по многочисленным лужам. Пустые лавочки лаково поблескивали влагой. Сырость, проникая под кожанку и свитер, приятно холодила разгоряченное тело. Миновав несколько групп явно подвыпивших парней, скользнувших оценивающими взглядами, я брел, изредка озираясь вокруг, втягивая ноздрями свежий запах наливающихся свежим соком почек, вслушиваясь в хрустальный перезвон капели и какофонию различных мелодий, льющихся из кафе и ресторанов, изредка заглушаемых шумом машин и трамваев.
Заметил его, уже почти миновав. Он сидел на спинке лавки, сливаясь с тенью громадного дерева, зябко ссутулившись и нахохлившись — точь-в-точь мокрый воробушек на ветке. Развернулся. Медленно направился к нему. Это был блондинистый паренек с короткой взъерошенной прической в серой замшевой, явно не по сезону легкой куртке, черных джинсах-эластик и серо-черных кроссовках. Так трогателен и одинок... Так вдруг захотелось прижать его к груди, согреть своим дыханием...
Когда я подошел вплотную, парень поднял лицо. Как описать его? Большие и влажные карие глаза, точеный нос с горбинкой, легкий серебристый пушок над плотно сжатыми в бьющем его ознобе сиреневыми губами, мягкие линии щек, серьги в обоих ушах, тонкая шея... Не эти приятные черты лица были главными. Главным было его выражение — потерянности, беззащитности, хрупкости.
— Пойдём-ка греться, хм, «Воробушек», — тихо проворковал я, кладя ему ладонь на плечо. Парень потянулся навстречу всем своим естеством, и в стылых глазах его на миг мелькнули признательность и надежда.
Сначала мы отправились в ближайшее кафе на кофе с коньяком, и вскоре малыша перестало трясти. На бледных щеках появился румянец, губы обрели свою естественную свежую влажность, глаза засверкали. Он быстро пьянел, очевидно, от голода, и мы отправились в следующее кафе, где я сытно его накормил.
Водить малознакомых людей в свою уютную берлогу я не привык. Для этой цели невдалеке имелась пустующая однокомнатная квартирка, оставленная мне под присмотр отбывшим за «бугор» на пару лет другом. Комнатка была вполне сносно обставлена. На мое предложение заселить ее временно квартирантами, он ответил отказом.
— Не глупи, Артур. Пока ты там, тут ежемесячно будет капать денежка, пусть понемногу, но за пару-то лет соберется кругленькая сумма, — толковал я ему из лучших побуждений.
—
