кутята, интеграааалы, да уймись же стояк проклятый!» — с такими вот радужными мыслями я медленно вставал из-за стола и отправлялся на тяжкий труд грузчика. Меня сонными взглядами провожали наши курицы из отдела, пожирающие разного рода анакомы и дошираки. — Ну чего ты стоишь как не родной? Давай хватай вот эти коробки, и — на стремянку, — явно злорадствуя, Марина раздавала мне указания. На столе у неё уже стоял хавчик, — Не стесняйся, ща отработаешь и поешь — обед надо ж заслужить.Посмеявшись с собственной остроты, она села за стол и принялась уминать свой обед.Сегодня явно не день Бекхэма: коробки были неимоверно тяжелыми, сделаны из старого картона, вечно стремились порваться. Прибавьте к этому жару, желание пожрать и щемящее чувство вселенской несправедливости — работа в перерыв. Моё мужское эго было вдавлено в пол и размазано. Зато стояк притих. Лезть приходится высоко, плюс ко всему коробку надо поднимать руками наверх. Когда шаткая стремянка закачалась подо мной, вся моя 22-х летняя жизнь пронеслась перед глазами. Нужно обладать чувством равновесия эквилибриста, чтобы исполнять такие трюки. За нищенскую зарплату клерка я на такое не готов. — Марина Георгиевна, Вы мне не поможете? — тупо как-то обращаться на Вы к той, что старше тебя всего на четыре года, но опять же, начальница. — Ох, ты ж, Господи, — жуя сосиски, проворчала она, — ну что ж ты за мужик, что без женщины не справишься? Что ты хочешь?Тут я просто вскипел, думаю «ах, ты ж тварина, я тут корячусь, жизнью рискую, а она жрёт, да ещё и пиздит на меня». — Я тут вообще-то упасть могу. Подержите мне ноги, или лестницу хотя бы, чтобы не шаталась.Вытирает свои толстые губы салфеткой, подходит к лестнице и вцепляется мне в икры. Первая коробка пошла. Затем так же я поднял ещё три. Пот с меня лился уже просто рекой — сплит вообще никак не справлялся. Смотрю, и ей уже жарко. — Давай, я тебе подавать буду коробки, чтоб ты не лазил вверх-вниз? — надо же, хоть одна умная мысль.С трудом подаёт мне следующую коробку, и снова хватает меня за ноги. Ещё пара подходов и она выбилась из сил, волосы мокрые, очки на вздёрнутом носу запотели. — Щас... подожди... , — скидывает с себя свою дебильную шаль. Наши тётки интересовались — чего она в жару в шали ходит? Говорит, что под сплитом замерзает.Вот зря она это, конечно. Кто ж знал, что у неё под шалью блузка белая. Полупрозрачная. И кто знал, что в этой блузке покоятся пышные вкусные шары молочных сисек обтянутых кружевным лифчиком. От жары всё это великолепие просвечивается, и, угадайте, кто стал подавать признаки жизни?Я сглатываю слюну и перехватываю коробку из рук. Взгляд прочно прилип к новооткрывшимся прелестям начальства. — Чего встал? — это она мне или члену? — Мне ж тяжело, давай заканчивать по быстрее. — Да-да.Видимо от головокружения она уже стала плохо соображать, взяла да и схватила меня за бёдра. Электрическим током это прикосновение отдалось в мошонке. Ну что ты будешь делать — опять стояк. Я согнулся немного инстинктивно, и чуть не грохнулся. — Ты чего? Еще парочку — и мы уже закончили! Давай, не расслабляйся! — знала бы ты, зараза, как я напряжён!Закончив-таки работы, я слез со стремянки и, сложив, поставил у стены. Марина сидела, оперевшись своей широкой задницей на стол. В этой блузке она, конечно, смотрелась эффектно — заметная ложбинка между двух упругих сисек тесно прижатых друг к другу. Явно заметив мой взгляд — она резко схватила шаль и накинула на себя, покраснев как девочка. — Можешь идти, Коростылёв. Разрешаю тебе удлинить твой перерыв, в силу форс-мажорных обстоятельств.Дверь за мной ... захлопнулась, и я пошёл уминать салат и бутерброды. В моей памяти до сих пор были эти невероятные буфера. Дожевав свой бутерброд, я пулей влетел в туалет. Пускай курицы думают, что у меня
