Одену что-нибудь белое, конечно. Будет креативно. — 6 октября-Вечером такое было...Набегалась покрашенная, наотрывалась, языки напоказывала старым курам в окнах, вернулась мыться... Нифига. Верхний слой смылся, и все, кожа как в мазуте.Тут меня прорвало за все эти дни, и как начала умная девочка Леа реветь белугой! Эта взрослая, опытная личность, эта кинозвезда, эта профи поцелуев и рева!..И тут сатана принес Папашу. Зашел, смотрит на меня, и...Я, между прочим, голая, и это уже не Беатрис, а самая всамделишняя я! Заходит, открывает шторку без всякого... Он, кажется, думает, что я и мое тело — его собственность.Как был, залез под душ со мной — в шортах, ковбойке. Начал мыть меня. Хоть бы спросил, хочу я этого или нет. Мыл, лапал меня везде, сверху донизу. БОЖЕ, КАК ХОРОШО...Голос насмешливый, и заботливый тоже, руки сильные, нежные, я как восковая, он лепит из меня, что хочет, а я теку, стекаю вместе с водой в дырочку на полу... Подохла. Он лапает, моет меня, а я реву, но уже совсем не потому...Под шортами у него, между прочим... чуть не проткнул! Значит, и нам не чужды страсти людские, да? Про меня и говорить нечего: когда он ушел, я... да что там говорить!!!Сволочь. Сволочь, сволочь, сволочь, сволочь. Ненавижу. — 7 октября-Я как пустая шкура. Сегодня снимали мою смерть.Трудное это дело: умирать. Я надорвала себе горло. Я будто действительно умерла. У меня все болит, везде синяки, хоть меня никто не бил. Зато меня клевали стервятники...Я прочувствовала это так, что ноги не держали, и сегодня меня увозили на носилках, как больную. Перед съемкой Папаша повел меня смотреть, как меня жрут, чтобы я прониклась. Сделали мою куклу — вылитая я, если не присматриваться к морде — начинили ее мясом и выпустили настоящих стервятников. И они жрали меня. Отрывали огромные куски с кровью и жрали...А Папаша, вместо того, чтобы хоть как-то со мной... говорит: видела? Тебя уже нет. Ты одна, и тебя некому спасти. Надежды нет. Во всем мире только ты, и боль, о которой нельзя помыслить, и ужас, и смерть. Поняла? — 8 октября-Всю ночь не спала. Думала о смерти. И о Папаше — какой он был вчера после съемок.Он принес вина, выпил со мной за мой удивительный талант (так и сказал!), и потом четыре часа развлекал меня. Не отходил от меня, травил анекдоты, изображал всех актеров, операторов и осветителей по очереди, и я ржала, как никогда в жизни.Если я когда-нибудь и убью его — я сделаю это так, чтобы ему было очень приятно. Приятно до смерти...Зато сегодня снимали самый настоящий, самый-пресамый СЕКС! Я из кожи вон лезла (в буквальном смысле!!!), чтобы ему понравилось.Все понарошку, конечно. Ди увели от меня куда-то, я разделась, и надо мной мотали камерой, чтобы изобразить, будто Ди трахает меня и смотрит сверху. А мне только надо было корчить страстные рожи. Я старалась — и у меня ни хрена не выходило. Папаша даже заявил, что он выблюет назад вино, которое выпил за мой «удивительный талант».Он учил меня правдоподобно кончать. Изображать оргазм. Вопил, как орангутанг. Показал мне порнушку с женскими оргазмами. Я и рассмешилась, и возбудилась до рева, боюсь взглянуть на него... Все равно не то. Ору, корчу морды, как те шлюхи, и сама чувствую, что говно, и лопаюсь от стыда. Ублюдок Папаша! Ну что поделать: я ведь никогда не трахалась.Боже, а ведь все это увидит моя мама. — 9 октября-Я не смогу написать о том, что сегодня было.Утро прошло в моих дебильных потугах выдавить из себя дебильное подобие дебильного оргазма. Папаша рычал, как псих. А потом...А потом, когда все кончилось, он сидел со мной. Я ревела, плакса сопливая, и он говорил со мной. Он был славный, теплый такой... и ладонь у него теплая. Он гладил меня. Я таяла и текла, я улыбалась ему как преданная собачка...Все равно я ненавижу его.*** — ... Думаю, на этой оптимистической ноте мы прервемся, — хрипло сказал Рикко, — и передадим слово тебе. Что скажешь? — Можно,
