пытаясь распихать обе пары по карманам, — твои влезли, а мои пусть нахрен идут!Он связал их шнурками и зашвырнул на ветку. — Достанешь потом? — спросила Катька. — Не знаю... Вперед! — Хозя галантно оттопырил локоть, приглашая Катьку, и они чинно зашлепали по лужам набережной. Дефиле продолжалось недолго: взвизгнув, Катька толкнула Хозю и побежала от него, вздымая фонтаны брызг. — Ааааа! — кричал он, догоняя ее. — Теперь я понял, почему Фонтанка! Потому что тут бегают... такие дикие, босые, мокрые зверюги... как ты... — задыхался он, поймав Катьку за талию. — Смотри, мост! Давай прыгнем?! — и он картинно задрал ногу над перилами. Катька завопила. — Ага, ага, поверила? Страаааашно? — Ты негодяй! — колотила его в бок Катька. — Ты уголовник. Вон твоя академия — показала она на улицу Росси, — я запру тебя там, будешь у своего станка фуэте крутить... Станцуй мне чего-нибудь! — хлопнула она в ладоши, как раджа, и Хозя изогнулся в чертячьем па. — Одному скучно! — подтанцовывал он. — Рррразрэшыте пррыгласить... — ... вас на тур вальса! — закончила за него Катька. — Рррразрешаю! Кто будет оркестром? — Хозиреней Второй, король Фонтанки! Пум-пурум-пум-пум! — надув губы, Хозя запел Штрауса, и они с Катькой принялись кружиться на мосту, приближаясь кругами к улице Росси.Вдруг пошел дождь. Минута — и он перерос в ливень, бьющий косыми струями по лужам, по туману и по Катьке с Хозей. — Огого!.. — Это подводный вальс... Аааа! Ты что делаешь?Хозя вдруг ловко подхватил ее на руки и понес по улице Росси к театру.Ливень усиливался; в узкой улице, замкнутой длинными стенами домов, он гремел, как в пещере, и Катька истошно вопила: — Ааааааааа! Мамочкиииии! Я захлебнууууусь! — и смеялась звонко, как дождь, бивший в жестяные крыши. По лицу ее текли цветные ручейки макияжа, прическа растрепалась и свесилась мокрой сосулькой вниз.Хозя бежал с ней вприпрыжку, не чувствуя веса. Выбежав к Екатерининскому скверу, окутанному перламутровой пеленой, как и весь город, он вдруг нагнулся к Катьке и ткнулся носом ей в щеку. — У тебя тушь потекла, — сказал он и лизнул цветной ручеек на щеке. — Горькая! Может, тут слаще? — он лизнул другую щеку, спустился ниже и стал жалить кончиком языка Катькины губы. — Горькая, горькая, горькая! — шептал он, опуская Катьку на ноги и раскрывая ей рот, как створки раковины. — Сам ты Горький! Челкаш!... — Катька закрыла глаза, и он прильнул к ее губам.Ливень не прекращался, и оглушительный его звон гудел в голове, как колокол. Катька задыхалась от поцелуя, первого в ее жизни, и от воды, бившей наотмашь в нос и в глаза. — ... Вот, — сказал Хозя, когда оторвался от нее. — Ну? — спросил он, обнимая ее. Катька молчала, глядя на него дикими влажными глазами.Они стояли в закутке сквера, отгороженные от мира деревьями, фонарями и ливнем. Где-то рядом был вымерший Невский. — Какая ... ты мокрая, — шепнул ей Хозя... и вдруг задрал ее платье кверху. Катька вскрикнула, но не шевельнулась. — Ой, ты же... Ты же совсем... — шептал удивленный Хозя, оголив ее на две трети и трогая ей голый пушистый пах. — Ну, ну... — просительно понукал ее он, задирая ей руки — и наконец стащил с нее платье, мокрое и тяжелое, как жесть.По голому телу Катьки бежали ручейки ливня. — Адель... Ты ведь Адель? У тебя такое имя... нежное, как ты... как твое тело, — шептал Хозя, слизывая капли с Катькиной кожи.Его язык, обжигающий Катьку сквозь прохладу ливня, щекотал ей живот, ребра, поднялся к груди, коснулся соска и вдавил его, как вишенку в торт; быстрая, требовательная рука скользила по мокрой коже Катьки, забралась ей между ног — и просочилась оттуда в самую тайную, самую заветную глубину, задрожав в сердцевине...Катька стояла и умирала молча, стараясь не нарушить криком своей
