нимало не погнушалась благонравная жена и мать усладить своим языком, то обводя самым кончиком его, то широко вылизывая, а то и весьма искусно просовывая внутрь, доставляя тем изысканнейшее из наслаждений!
Токмо ради своего долга перед царем и отчизною, полностью забыла она о достоинстве и приличиях, подобающих матери семейства. Гнусно и похотливо прегромко чмокала она своими изящно выписанными алыми устами и по подбородку ее стекала преобильная слюна, капая на волнующиеся перси не менее, чем третьего размера. От такого старания почти сразу забыл я, нахожусь ли на земле или уже прямо на небесах и в скором весьма времени вновь обильно изверг я мужское естество свое, на сей раз уже прямо в уста сей верной подданной и радушной хозяйке. И надобно тут отметить, что ни одна капля исторгнутого моим удом семени не была обронена Милоликой Васильевной, проглотившей сие вещество полностью без остатка, а после вновь со всем тщанием облизавшей уд мой. Выполнив сие действо, она улыбнулась и облизала уста свои, как будто только что употребила какое-нибудь лакомство приятное до крайности, вроде банана или чупа-чупса.
Я еще пребывал в приятной неге и полузабытии, а добрая хозяйка, встав в полный рост, уже споро раздевалась, как того, несомненно требовал престиж ее державы и слава ее великого царя. Заметив, что я за ней наблюдаю она улыбнулась и принялась медленно и грациозно двигаться в некоем подобии танца, вполголоса напевая для себя какую-то мелодию и продолжая освобождаться от предметов одежды. Как и всё прочее, касающееся дел между мужчиной и женщиной, о которых не принято говорить вслух, это получалось у нее весьма хорошо. Одному Богу ведомо, как в сладостный сей момент жалел я, что айфоны всё еще не изобретены!
Но вот уже Милолика Васильевна осталась совершенно голой, исключая одни только тончайшей алой материи чулки с золотым шитьем, изображающих мифических двуглавых орлов, весьма почитаемых в сем народе да золотом весящем на шее крестике. Склонившись надо мной хозяйка вновь непродолжительное время услаждает мой уд устами и рукой, и лишь только вновь он пришел в боевое состояние, лихо на меня вспрыгивает. Уд погружается в лоно без малейшей преграды, ибо гостеприимная хозяйка уже влажна и горяча, как несомненно и нужно дабы я не стал хулить ее народ и царя. Дивной теснотой объемлет ее лоно мой уд и когда она начинает скакать на мне с подобающей резвостью, я вне себя от наслаждения. Лоно моей хозяйки то напрягается, то вновь ослабляет свое давление. Сама женщина при этом неистово крутит задом и впивается ногтями в мои плечи, доводя меня до неистовства. Скоро оба мы покрыты потом с головы до пят. Скачка столь неистова, что я с тревогой кошусь на висящие по стенам иконы, опасаясь, как бы не упали они, от сотрясения, нами производимомого. Но страхи мои напрасны, поелику сии святыни, видимо, становились свидетелями и не для такого. Хозяйка громко кричит и почти падает на меня, не прекращая своих движений ни на мгновение. Округлые и упругие перси ее утыкаются в мое лицо, золотой крестик царапает щеку. Ухватив эти нежнейшие полушария обеими руками, я грубо мну и кусаю их, вызывая у прекрасной северянки стоны и вопли наслаждения, подобающие скорее животному, чем человеческому существу, не говоря уж достопочтенной жене и матери.
Не в силах более сдерживаться, я сталкиваю эту русскую шлюху с себя и ставлю ее на четвереньки, каковая поза несомненно наиболее соответствует ее естеству. Самые тайные места ее теперь открыты как взору, так и произволу моему и я, несколько раз погрузившись в лоно, хлюпающее и текущее, как у течной суки, решительно атакую беззащитный тугой anusМилолики Васильевны. Смазанный женскими соками уд легко преодолевает сопротивление сего отверстия, не слишком упорное, впрочем, из чего я заключаю, что оно принимает в себя уды чужеземных гостей ничуть не реже иных
