— Только не отпускай меня, — испуганно вскрикивает мама.
— Ну, перестань, тут же мелко. Я же на ногах стою, — терпеливо отвечаю я.
— Ну, темно же... Я дна не вижу.
— Ну, а днём ты стесняешься учиться плавать... , — вновь также терпеливо отвечаю я ей, — хотя в этом нет ничего зазорного, мам. Как говорил товарищ Ленин, — учиться никогда не поздно!
— Не ёрничай, Егор!
Она лежит в воде, на моих руках и несуразно машет своими ногами и руками, как крыльями, с шумом поднимая тысячи брызг во все стороны.
— Мама, ну, нет! Не так! — снова поучаю я её, — ну... ты как пьяная лягушка! Ты плавно двигай ногами. Да не молоти по воде, как комбайн! Говорю же тебе, ПЛАВНО, и старайся синхронно руками и ногами! Это не сложно!
Наконец-то успокоилась. Старательно исполняет то, что я ей говорю. Ну, хоть не брызгает. Я снова поучаю её.
— Только не отпускай, боюсь.
— Мам, да не отпущу! Ты, главное, дыши ровно, и не дёргайся. Всё делай плавно. И ногами не забывай. Да, вот так! И голову выше! Выше держи голову!
Изгибается на моих руках, того и гляди сорвётся с них. Мне приходится уже поддерживать её всерьёз. Мягкое у неё тело. И гладкое... А в воде, как будто, прямо, полированное, глянцевое. Ни одной шероховатости. Упругое. Сочное. Зрелое.
Мой член под водой давно стоит, оттопыривая плавки. Но темно. Маме этого не увидеть. У меня часто так, когда она рядом. Я уже даже за это сам перед собой давно бросил виниться.
Легонько ладошкой касаюсь её левой груди, другая рука медленно скользит по животу, всё ближе, к её невесомым трусикам. Всё вроде, как бы невзначай. Я жё держу её и учу плавать. Чё тут такого? Но у самого аж спёрло дыхание от собственной наглости. Никогда не решался вот так вот взять и запросто помацать её.
Вот она мамкина грудь! Сквозь тонкую ткань купальника даже сосок чувствую. Большая титька! В ладонь не помещается! А вот и упругий низ её животика. Бугорок лобка прямо жжёт мою вторую руку.
До меня тут дошло, получается, что я ща мамку прям в наглую щупаю. Но она вроде и не замечает ничего.
— Егор, у меня получается? Во так правильно?
Я что-то говорю ей. Но уже и сам не соображаю, что именно. Все мысли о её груди в моей ладони..
Да, она всё, как будто и не замечает моих рук. Старательно барахтается! А мне уже не до уроков. Совсем очумел, даже страх отступил.
Податливая титька, одновременно какая-то вроде и упругая, а чуть сожмёшь, то мягкая и нежная. Твёрдый шершавый сосок упирается мне в ладонь. В голову пришла безумная мысль, во взять и без всякой оглядки залезть ей в трусики, да и запустить пальцы прямо в её щелку. Я аж замотал головой, прогоняя это наваждение.
Член наливается кровью, растёт с неимоверной мощью, даже чувствую, как вылезает уже из-под резинки. А я не чувствуя уже берегов, окончательно наглею! И всё более смело, хоть и осторожно, двигаю ладошкой по её лобку, словно, исподволь стараясь забраться глубже между её ножек.
— Ой! Воды хлебнула!
Снова вся крутится на руках, никак не уляжется. Но снова старательно сопит и двигает руками и ногами, уже гораздо лучше и уверенно. Я хвалю её.
Я так и не понял, то ли это моя рука, в конце концов, залезла ей в лифчик. А может и её лифчик сполз с её груди.
Но когда моя ладонь вновь накрывает, — конечно же, опять, как бы невзначай!!! — её грудь, то вместо мокрой ткани купальника, я ощущаю тёплую нежную женскую плоть. Мой позвоночник пронзает молния. Вот это да!
Но, я уже потерял всякий стыд до такой степени, что даже и не думаю отдёргивать руку от материнской наготы, а вместо этого лёгонько мну мамину сиську. Ничего себе! Мысленно я снова дивлюсь, какая же всё-таки титька большая на ощупь. Нет, как не обхватывай ладонью, но целиком в ладони всё-равно не помещается. А сосок... Большой, как камень, твёрдый.
Да, неужели, мама не замечает, что, голая её титька в моей ладони? И то, как мнут мои пальцы эту титьку? Всё более и более смело и решительно. Неужели
