что потом напьемся.
Бьют натянула махровое одеяло на голову и всхлипнула.
Вернулись они домой ... вечером, тесно обнявшись. Забрались вдвоем под это гулливерское полотенце и поговорили. О том, что было, о том, что будет, о том, чего не будет никогда. Бьют, то плакала, то переставала плакать, потом наставила Васе засосов на шее, и привычно взгромоздилась сверху, плавно рисуя попой «восьмерку» на его члене.
— Сейчас-то чего плачешь? — обескуражено спрашивал Вася.
— Не-е-е знаю, — ревела Бьют. — По привы-ы-ычке. Натерпе-е-елась...
Трахать рыдающую девушку, сидящую сверху, Васе было странно. Сама тебя трахает, понимаешь, и на жизнь жалуется. Вася ссадил ее с себя, опрокинул на спину и навалился сверху, закинув длинные ножки с подсохшими царапинами себе на плечи.
— Я так не могу, Бьютик. Это ненормально. Если ты решила хныкать, тогда лежи снизу и хнычь. В пассивном виде страдай. Плакать снизу надо, это же азы садомазы, тебя что, не учили? — Бьют тут же захихикала и укусила Васю за ухо.
Ну вот что ты с ней будешь делать?
Утром Бьют выклянчила у Васи тысячу долларов (вообще-то просила пятьсот, но Вася добавил, обрадованный тем, что у девчонки появились хоть какие-то желания), и умотала в город.
Осознав через полчаса, что он натворил, Вася не на шутку испугался. Он ходил по квартире, как тигр, из угла в угол, и гадал — не переборщил ли он с гуманитарной помощью? Мелкая жадная зараза вполне могла покупать сейчас билеты в какой-нибудь Тибет, чтобы организовать там высокогорный бордель своей мечты, с ламами, рамами, буддами и мантрами.
А после обеда домой вернулась ослепительная Александра Борисовна. Конечно, пока еще не такая ослепительная, как та, что сейчас прижималась к Васе при поворотах Башкировой машины. Но над откинутым капюшоном конфискованной Васиной мятой «кенгурухи» уже тогда замаячила аккуратно стриженая головка женщины, происхождением явно не из этой одежды. А когда она протянула Васе сдачу с его тысячи, Вася сел на подставку для обуви и поломал ее.
Рысь обнюхала новое логово, и сочла его своим.
***
Вася ходил на работу в студию и на аутдорзы, возвращался, покупал по дороге полуфабрикаты, хоботился на кухне и кормил Бьют, сутками клацавшую на клавиатуре его десктопа. Во что она там игралась, стало понятно спустя месяц, когда девушка попросила его перевести письмо на английский. Вася вчитался в безупречный олбанский текст на экране и растерялся.
— И что, за это платят?... Слушай, Бьютик, давай лучше хомяков разводить. Они уже на второй неделе жизни продуктивно трахаются друг с другом. Приплод такой, что хоть на костную муку или биотопливо. Были у меня когда-то хомяки...
— Вася, ты не умничай, а переводи, — нетерпеливо сказала Бьют. — Или мне Егорова просить? Я что тебе, шлюха на содержании? — Вася чуть было не кивнул головой, но вовремя спохватился. — Мне деньги нужны. У меня молодость в нищете пропадает.
Дизайн посуды и столовых приборов был для Васи такой же дурной забавой, как, скажем, маникюр для кошек или кручение фигурок из надувных шариков на пляже. Вася совершенно точно знал, что в мире есть много людей, которым откровенно нечего делать (в отличие от работы Васи, потому что для чего нужно порно знают даже продвинутые пятиклассники), и эти люди, занимаясь разной фигней, страдают сами, и заставляют страдать других. Но Вася трезво поразмыслил, и пришел к выводу, выраженному народной мудростью: «Чем бы дитя ни тешилось — лишь бы хату не спалило».
Дитя хату, все-таки, чуть не спалило, разложив свои эскизы с вилками-тарелками на полу, осветив их Васиными горячими софитами, и ползая на четвереньках вокруг с фотоаппаратом. А потом заболталось по телефону с обаятельным и злобным Егоровым. После чего в доме появились жженое пятно на паркете, сканер и графический планшет.
А спустя еще четыре месяца ослепительная Александра Борисовна, надменно кивнув Васе
