площадную пыль, второму не хватало обзора.
— Поднимите его! — вскричал тарк Великолепный.
Всё его великолепие заключалось в троне, водружённом посреди площади. Трон был изготовлен из дерева, обитого тёмно-синим бархатом. Каждый квадратный кварта дюйм бархата был усеян разноцветными каменьями. Были ли это настоящие бриллианты, рубины и опалы, мне не ведомо. Его одежда повторяла несуразность великолепия. Сафьяновые сапоги, холщовые бриджи, горностаевая мантия, покрывающая джинсовую куртку, были также усыпаны блестящими стразами с голубиное яйцо.
— Ну, вот Юрчик, мы наконец, и свиделись, — слащавая улыбка дебилоида, отразилась на его лице, — расскажешь нам, что там тебе наплела Зойка про метафорическую деформацию и тараканье племя?
Я хотел ответить, что ни под какими пытками... , но мой язык не ворочался в гортани, а воздух едва насыщал мои лёгкие, слова не могли вырываться из моего рта.
— Ядвига, он не может говорить, сделай же что-нибудь, моя дорогая, — расхохотался придурок на троне.
Тарк-воин в чёрной коже с измазанным чёрным лицом вышла из полукружья тарков, наблюдавших за действом. Удерживаемый двумя слугами, я как бы сидел на коленях перед великолепным троном. Женщина, на лбу, которой горела надпись: «Я-твой-Яд», подошла к замороженному, нежно поцеловав его в щёчку, прошептала при этом: «Сладкий, мой, я сейчас освобожу твой язычок, полижешь мне? А потом мы поговорим, хорошо?». Её воркующий, нежный, гипнотический голос не пробуждал мои члены, он скорее усыплял меня. Тогда она медленно расстегнула замок на своих кожаных, блестящих брюках. И так же медленно спустила их. Воины, удерживающие меня, зачмокали губами. Я их не видел, но явственно слышал.
— Хотите попробовать?! — загневилась Я-твой-Яд.
— Нет, нет, — испугано заверещали мужчины, но моё тело не отпустили.
— Милый, мой, сейчас ты заговоришь. Ты нам всё расскажешь! Всё, всё. Но сначала...
Лепестки, окружавшие вагину Ядвиги были запирсингованы всевозможными колечками, цепочками и крестиками со звёздочками. Из некоторых сочился яд. Это было видно невооружённым глазом. Женщина, ухватив голову пленника, с силой прижалась своим металлизированным передом к его губам. Крестики и звёздочки, тут же вспороли мягкую ткань губ несчастного и, яд заструился вместе с кровью по его венам.
Мой язык, высунувшись на непомерную длину, зажил своей собственной, необыкновенной жизнью. Проникнув глубоко в полость Ядвиги, он стал там извиваться, как похотливая змея. Пирсинг больше не нёс разрушений моим губам. Как ей удалось развернуть острые края вовнутрь, мне неизвестно. Ядвига, ухватив меня за уши, делала резкие, полукружные движения снизу вверх всем своим телом, не отпуская мой язык из своей норы наслаждения. Её тело трепетало, вибрировало от нечеловеческой страсти. Слуги едва удерживали меня качавшегося взад и вперёд. Я был в её руках игрушкой для мастурбации и куннилингуса. Мне было безразлично, но порядком надоело. Окаменелость отпустила только мой язык, губы и гортань. Даже глаза начали терять резкость и ничего не видели кроме радужных разводов, не способные сфокусироваться. С каждым движением женщина стонала, ахая и охая. Ей это здорово нравилось. Совместив приятное с полезным, она затряслась мелкой дрожью, оргазмируя, пылко сокращала свою любовную полость, плотно охватывая мой непомерной длины язык.
Наконец ядовитая женщина, закончила любовную пытку, мой язык обрёл оптимальную форму, уменьшился до нормальных размеров и оказался на месте, где ему полагалось быть. Одевшись, женщина обратилась к тарку Великолепному:
— Всё. Теперь он будет говорить. Он ответит на все Ваши вопросы.
— А без этого никак нельзя было? — Показывая на меня с окровавленными и покрытыми любовным соком губами, спросил он.
— Конечно, нет, — опередив Ядовитую Ядвигу, сказал пленник, — ей же подрюкаться хочется. А дрюкать никто не
