Я часто болел и поэтому в школу пошёл очень поздно. В 10-м классе мне уже было 18 лет. Окончив школу, я не загремел в армию, а ушёл на год позже не со своим призывом, но это уже другая история...
Судьбе было угодно смихуёчиться надо мной, причём дважды! Вот злодейка! Отбывая действительную детскую повинность в качестве воспитанника детского садика, во время медицинского обследования всея детсада у меня было обнаружено что-то в печени, в почках или в желудке. Поэтому за несколько дней до первого школьного звонка я был с почестями препровождён в больницу на двух недельное дообследование.
Чувствуя себя узником замка Иф, всё же выискивал подобающие занятия, дабы скрасить своё 15-ти суточное заточение. Например, старшие мальчишки подучивали меня подойти к какой-нибудь тётеньке лет осьмнадцати или чуть поболе, сделать ей заявление, что она «блядь». Я, конечно, знал значение этого слова, но делал лицо, будто уличное просвещение меня не коснулось, выполнял сию просьбу с подобающей миной неразумного несмышлёныша. К чести оскорбленных невинностей, битый я не был ни разу! Они сразу догадывались, что кто-то меня подговорил и ласково выспрашивали, кто же то мерзопакостное существо, обучившее такого маловатого нехорошим словам.
Конечно, я не выдавал злоумышленников, даже не поддавался на подкуп сладчайшими шоколадными конфетами, печенюшками или зефиром. Съев дары, свалившиеся мне чуть ли не с неба, я благодарил одариваемую, но выдать проказников отказывался даже под пытками.
Следует отметить, что лыком я тоже не был шит и, понимая преемственность поколений, подучивал отбывающих там за разные провинности малышей раза в два меня младше, кидаться резиновыми игрушками во всех подряд, невзирая на зависимость от социального статуса, сексуальной принадлежности и возраста.
Один мальчик был настолько ловок, что зафинтифлил резинного клоуна точнёхонько в тарелку одному дяденьке, несущего свой ужин в палату. К счастью суп был достаточно холодным, но облил несчастного с ног до головы. Вероятно, кому-то это покажется жестоко, но все присутствующие от мала до велика дико смеялись, когда он невольно облизывался остатками былого ужина.
Одна тётенька изъявила желание взять надо мной шефство. Теперь я не мог обжираться шоколадом, оппиваться томатным соком, которые мои сердобольные родители приносили в качестве передач, дабы как-то скрасить моё заточение. Теперь мне всё выдавалось и отпускалось по факту поедания, в обязательном порядке после препротивной трапезы. Если раньше вместо омерзительной закомкованной манной каши, я мог слупить пол шоколадки, запив её стаканом сока, то теперь — это являлось достойным вознаграждением после выполнения возложенной на меня повинности, и составляло от двух до четырёх долек. Там вашему покорному слуге удостоилось познать значение слов: «Горький, как хина». Этой самой хиной меня потчевали каждый день.
Но всё плохое, как и хорошее, когда-нибудь кончается. Свобода улыбнулась мне у входа материнской и отеческой улыбкой. И на следующий день я был препровожден в школу. Безо всякой помпы, цветов, музыки и прекрасных речей. К тому же я опоздал на первый урок.
Там мне тихонько определили место и, сунув прописи под нос, заставили вырисовать что-то типа: «Мила мыла раму, мама Милу мыла». Следует учесть, что я был криворукий от рождения, а точнее леворукий. В то время все мечтали построить счастливое коммунистическое будущее и леворуким в нём места не находилось. Поэтому Зинаида Андреевна (так звали мою первую учительницу) заставила меня взять деревянную палочку с пером в правую руку, и каллиграфировать, периодически обмакивая её в чернильницу. Первую букву, кою я создал, была клякса, заполонившая чуть ли не пол страницы. Моя сердобольная соседка подробнейшим образом объяснила мне, что я делаю не так: нужно было обмакивать кончик, а не всё перо...
Читать я
