все.
Как этот мужчина склоняется над ней, крепко, до боли прижав свою горячую и жесткую ладонь к ее ротику. Как замирает, вместе с ее дыханием, в шахте кабинка лифта, отделяя их от всего мира, где у нее есть любимый мальчик, а у этого мужчины — жена и дети. Как он медленно и властно снимает с нее одежду. Конечно же, она сопротивляется — и тогда он срывает с нее все, не заботясь о целостности курточки, платьица и лифчика. Потом он проводит своими крепкими пальцами по трусикам, прямо там, и чувствует, как, вопреки желанию (а может, и поддавшись ему...), влажнее ее щелочка, до этого, знавшая ласки лишь одного мужчины. Его дыхание становится чаще. Своим оголенным животиком она ощущает сквозь его брюки, как у него... у него встает. Наливается кровью, силой, принимает угрожающие размеры — чужой член. Большой и толстый — куда крупнее, чем у ее мальчика. Он ласкает ее девочку своими пальцами, никуда не спеша, не стремясь ничего доказать или продемонстрировать. Он опытный, сильный, уверенный — от него веет животной страстью, которая, примешиваясь к запаху дорогостоящего алкоголя и явно недешевого парфюма, создает головокружительный аромат. И от этого аромата Марина практически теряет сознание. Лишь что-то внутреннее, блудливое... даже нет, откровенно блядское, жаждущее лишь жесткого траха, лишь крепкого члена, мешает ей утратить рассудок, нашептывая: «Ты же хочешь, чтобы он трахнул тебя. Ты хочешь ощутить, как он войдет в твою бритую кисочку своим огромным хуем. Хочешь ощутить, как он будет ебать тебя, раз за разом входя все глубже и глубже. А потом он кончит — прямо в тебя. Как настоящий самец, зальет твою пизденку своей спермой. Ты ведь так этого хочешь...»
Двери лифта раскрылись — и на его пороге не было того мужчины, которого Марина представляла своим насильником. Не было там и парочки ребят с наглым взглядом и парой-тройкой припасенных сальностей. Даже интеллигентного тихони, чья врожденная скромность и консервативное воспитание сохранили до этой поры его невинность, несмотря на толстый конец в полторы ладони длиной, измученный годами воздержания и поллюций — и того тоже не случилось в прибывшем лифте. Там вообще никого не было. Металлический контейнер на тросах принес в себе пустоту и полнейшую бесперспективность. Марина вздохнула.
Она так и не попробовала в лифте. Хотя возможности были. Что-то мешало.
Психологи наверняка знают, что именно, в какой форме и каких количествах ее останавливало — да только всем этим любителям поковырять немытым пальчиком в чужих душах, как обычно, было неведомо, что делать с подобного рода затруднениями.
Марина нажала кнопку нужно этажа. Выдержав паузу почти по Станиславскому, лифт благосклонно свел скрежещущие металлические створки и начал возноситься.
Марина оглядела кабинку.
«Да, а здесь не мешало бы прибраться... Хотя, графитти очень даже ничего» — подумала она, рассматривая наскальную живопись современности, оставленную в лифте безымянным художником. Каракули, как и должно, были совершенно нечитаемые, но, несомненно, являли собой настоящее произведение урбанистического искусства, которым, вдали от представителей власти, баловались на гаражных стенах разнообразные неформалы.
Безобразие, одним словом.
Но Марине эти загогулины, произведенные на свет баллончиком и пубертатной глупостью, как ни странно, понравились. Была в них какая-то... свобода. Бесшабашная, бесцельная и, наверно, ненужная — но именно такой, абсолютно вольности Марине и не хватало.
Тогда.
Когда она, как казалось, навсегда развязалась с этим и начала встречаться с другим мальчиком...
