какую-то жидкость из маленького флакона, неизвестно как оказавшимся у нее в руках. Сначала она замочила веники, потом зачерпнула несколько раз воду из таза деревянной кружкой, привязанной к скамейке и вылила на раскаленные камни. Все дико зашипело, пар ... заполнил помещение, запахло каким-то растением (оказывается во флаконе была настойка календулы). Стало резко еще жарче, пар въедался в глаза и я уже перестал различать очертания предметов, интуитивно догадываясь, что кто-то мостится рядом, прижимая меня к раскаленной горячей стенке. Туман потихоньку рассеялся — я вытер пот с лица и украдкой посмотрел направо (слева меня подпирала стенка).
Поскольку я сидел полусогнувшись вперед — сначала в поле моего зрения попали чьи-то ноги. Я без труда узнал их. Конечно же — это мамины ноги. Их трудно было спутать с теть Светиными.
Мама полулежала, оперевшись на локти, голова запрокинута, тело полностью окутано простыней. Ничего необычного, но что-то было не так. Я сотню раз видел ее на пляже в купальнике и именно в этой позе (любимая ее поза для принятия солнечных ванн). И наконец до меня дошло. Уж больно свободно, свесившись в стороны, буквально возлежали на ее полусогнутых руках две огромных «дыни».
Именно это сравнение пришло мне тогда в голову. Они и в самом деле были похожи на дыни. Чуть продолговатые, в конце грузно — круглые, с выпирающимися посредине бубочками. То что они были плотно закутаны в простынь и придало тот эффект эфемерной прозрачности. Простынь уже начала намокать потихоньку еще больше очерчивая контуры — чего бы вы думали?
Конечно я говорю о маминых грудях. А ведь я сосал их самозабвенно почти до двух лет (мама рассказывала — оторвать нельзя было). Мысль, что под простыней на ней ничего не было привела меня в восторг. Вы понимаете о каком «восторге» я говорю. Результаты «восторга» стали сказываться в моих плавках.
— Ирка — подъем. А то наши сыновья дырки в нас просмотрят — полоснул тишину резкий оклик теть Светы
Она резко привстала, на секунду замешкавшись, поправляя свою простынь, соскочила с полки и направилась к тазику с вениками.
— Ну, кто смелый? С кого начнем? — обратилась явно к нам тетя Света. Мама опершись об мою руку и тоже резко встала. Посмотрела на меня, почему-то улыбнулась и правой свободной рукой придерживая свою простынь, соскользнула с полки. Я тоже начал выбираться и только став на пол понял причину ее улыбки.
Ну вы, пацаны, знаете то состояние, когда член возбужден: лежать он уже не может, но и встать полностью не в состоянии, так как мешает плотная ткань плавок. Короче — он пытается выскочить из плавок, но в итоге лишь растягивает их и торчит спереди огромным бугром. Резинка тоже растягивается, открывая взору окружающих верх твоих лобковых волос. Я отвернулся, как бы беря простынь с полки и поправил своего молодца. Но час от часу не легче — член не помещался в плавках и пришлось его сдвинув вправо прижать плавками — но он все норовил стать прямо и выскочить из плавок.
— Блин — чертыхнулся я про себя — надо было брать другие плавки — побольше.
— Ну ты, здоровяк. давай первым — махнула веником тетя Света в сторону Сережки.
Серега начал вскарабкиваться на полку. Он лег на живот, устроился поудобней и застыл в ожидании.
Дальше все было как во сне. Моя мама взяла веник из рук тети Светы, размахнулась и давай хлестать Серегину спину. Я даже зажмурился, ожидая услышать Сережкин воль. Но было тихо, только звук рассекающего воздух веника (как свист розг, когда Бурнаш хлестал Даньку в фильме «Неуловимые мстители»).
Я осторожно открыл глаза. Мама работала веником во всю. Но никаких красных полос, которые должны были остаться, по моему мнению, от такого усердного хлестания, на Сережкиной спине почему-то не было. Только отдельные листочки от веника прилипли к его бокам.
Приглядевшись повнимательней, я понял — веник
