виде, постоянно в тайне надеясь, что она последует моему примеру. Или, хотя бы, спросит: почему это я так хожу? И тогда я бы ей во всем призналась. Ну, дурочка малолетняя я тогда была! Боялась первой заговорить на столь волнующую меня тему! Но мама пример с меня не брала, и ни о чем не спрашивала. Вообще словно не замечала, что трусики мои от недели к неделе становятся все меньше,... а топики или маечки — все короче и теснее.
А потом я вдруг вспомнила: несколько месяцев назад мама начала мне рассказывать, что иногда на встречи ходит без белья под юбкой. И обещала поделиться со мной подробностями позднее. Но так до сих пор этого и не сделала. И я таки решилась воспользоваться этим обстоятельством, как поводом и поделиться с мамой всем, что со мной за последнее время произошло. За ужином я, как бы невзначай, сообщила:
— Мам, мне поговорить с тобой надо.
— Что-то серьезное?, — сразу всполошилась она.
— Да нет, в принципе. Просто посекретничать.
— Так говори сейчас.
— Лучше попозже. Чтоб не отвлекаться.
— Окей. Я тогда сейчас посуду помою, ванну приму, чтоб не отвлекаться, как ты говоришь... Ну и где-то через часик заходи в гости. Поваляемся, поболтаем. Мне тоже надо с тобой одно важное дело обсудить. Хорошо, дочка?
Я согласилась, быстро доела и пошла к себе. По-быстрому приняла душ и, уже по привычке не заботясь о том, чтобы одеться, плюхнулась на свою кровать. До назначенного времени оставалось еще минут тридцать, и я воспользовалась этой паузой, чтобы еще раз продумать предстоящий разговор. Минут 10 я убила на самую первую фразу, считая, что правильное начало — это половина дела. Но так и не смогла придумать ничего толкового. И тут, мои мучительные размышления прервало внезапное появление мамы. Она вошла без стука и замерла, как истукан, едва переступив порог спальни. Все произошло настолько неожиданно, что я не придумала ничего лучше, кроме как поспешно сесть на край кровати к ней лицом и прикрыть подушкой обнаженную грудь. Мама явно не знала что сказать и как себя вести, а лишь смотрела то на меня, то на темное незашторенное окно.
— Виола, — нарушила она тишину через несколько томительно длинных секунд, — Ты не боишься, что тебя соседи увидят в таком виде?
Ее казавшийся спокойным голос вывел и меня и ступора. Я медленно убрала подушку в сторону и указала на место рядом с собой.
— Садись, мам... Я хотела одеться перед тем, как к тебе пойти. Но раз ты здесь — это уже неважно. Я об этом обо всем и хотела поговорить.
Она села, а я, наоборот встала. И начала рассказывать обо всем обстоятельно и по порядку, с того самого дня, как весь день проходила в халате без нижнего белья. Делясь с мамой столь интимными переживаниями, я страшно нервничала, ходила перед ней туда-сюда и выкручивала себе пальцы. Мама, напротив, была совершенно спокойна. Чем дольше я говорила, тем лицо ее, в самом начале заметно напряженное, становилось все мягче. Иногда она улыбалась, и все время очень странно смотрела на меня. Мне даже стало неловко от ее взглядов, под которыми я чувствовала себя голой. То есть я, конечно, и была голой, но в данном случае все было иначе. Обычно, находясь в своей комнате, я лишь предполагала (и надеялась), что за мной наблюдают. Это были одни ощущения. И совсем другие — когда наблюдатель сидит прямо перед тобой и не отводит глаз, как те мужчины в бутиках. Пусть даже наблюдатель этот — твоя мама.
Когда я дошла до роликов, которые мне нравится смотреть, мама вдруг схватила меня за запястье и усадила рядом с собой.
— Не мельтеши! Мне все понятно, дочка.
— Что... понятно?, — испуганно спросила я, опасаясь, что сейчас начнутся нотации и нравоучения.
Но она лишь засмеялась, обняла меня за плечи, прижала к себе и нагнула мою голову себе на плечо.
— Поняла, какая я была дура, Виола!
— Дура? Почему?
Знаешь что?, — она нежно отпихнула меня в сторону, — Иди-ка закрой окно. Хочу
