зверь, не помня ничего, кроме смуглого зада, в который вцепились его пальцы.
— Хрр! Хрррр! — рыкал он с каждым толчком, шлепая половинки, упругие, как барабаны. Тугая Пеппина плоть звенела, полная буйной молодой силы, и дон Сезар маялся в ней, умирал и хохотал, выплескивая кипяток своей любви. Оплодотворенная Пеппа умирала и хохотала вместе с ним...
— А ведь мы впервые с тобой... Никогда раньше... Да? — спросил он, когда отдышался.
— Да... Наверное... — отозвалась Пеппа, глядя в небо.
Она была счастлива. Настолько счастлива, что необходимость думать и говорить казалась досадной помехой.
Синее небо манило ее. Оно всасывало, поднимало к себе, кружило, купало в своей синеве, как в купели...
Уснул и дон Сезар, ткнувшись носом во влажную Пеппину срамоту.
***
Во сне ему вдруг явилось ВСЕ, поразив своей ясностью («как же я мог забыть?») и ужасной правдой, от которой он не мог скрыться, как ни прятался в тумане сна.
Все было просто и неизбывно страшно. Настолько страшно, что он проснулся — и долго вглядывался в небо, пытаясь вспомнить, ибо снова все забыл.
— Эй, — толкнул он спящую Пеппу. — Эй! Проснись.
— Аааа? — зевнула Пеппа, перевернувшись на другой бок. — Сезарито... счастье мое...
— Эй! Я вспомнил, все вспомнил, но сейчас снова забыл, — жаловался ей дон Сезар. — Пеппа!
— Ничего... еще вспомнишь... родненький мой... — бормотала Пеппа, не раскрывая глаз.
С минуту дон Сезар любовался ее улыбкой, безмятежной, как у ребенка.
Вытерев слезы, он встал. Оглянулся в поисках одежды, но махнул рукой и пошел, как был, голышом.
Он не знал, куда идет. Нужно было куда-то пойти, чтобы что-то узнать, — куда и что, дон Сезар не знал. Потому и шел.
Несколько раз он оглянулся на Пеппу. Что-то говорило ему, что она в безопасности, и с ней ничего не случится, если он отойдет.
Оглянувшись в последний раз, он перевалил холм и стал спускаться по другому склону.
Во все стороны открывался вид, от которого у дона Сезара защемило в груди. Голубые гряды холмов, перераставшие в золотисто-лиловые скалы, расходились бесконечными волнами к горизонту. Это был голубой мир, в котором и зелень, и золото скал, и облака светились головокружительным синим сиянием. Даже огромное солнце не жгло желтым и красным, как привык дон Сезар, а ласкало розовым, лиловым и фиолетовым. Его лучи, расчертившие долину сквозь облака, высвечивали в голубой траве золотые и розовые пятна.
Спустившись с холма, дон Сезар вышел к озерцу, куда низвергался небольшой водопад. На берегу он увидел лежащую ничком фигурку...
— Микаэла! Микаэла!!! — тряс он ее, закусив губу, пока она не вздохнула и не потянулась.
— А? Я долго спала, да?
— Микаэла, — гладил ее дон Сезар, не зная, что ответить. Та улыбалась ему:
— Мне снилось что-то ужасное. Что-то... А вы такой большой стали, дон Сезар... Взрослый... Сейчас вот смотрю — и прямо удивляюсь... И волосы у вас седые почему-то... Вас сегодня батюшка отпустил на целый день, да? Где же это я заснула?
— Микаэла! Ты... ты думаешь, что мы у себя? В Альдомоваре?
— Ну да... Хотя... Не знаю...
— Оглянись вокруг!
Микаэла встала и, сладко зевая, посмотрела по сторонам.
— Водопад? Где же это у нас такой? Не припомню... Как красиво!
— Мы не в Альдомоваре, Микаэла. Ты что, совсем ничего не помнишь?
— А что я должна помнить?... Не знаю, у меня со сна мысли туго шевелятся в голове. Как сонные мухи... Вы меня привезли куда-то, и я заснула, да? Вы купались?
— Нет...
— Смотрю, вы без одежды... Так давайте купаться! Давайте!
Микаэла хлопнула в ладоши от восторга.
Дон Сезар пытался быть серьезными, но восторг Микаэлы вдруг обжег его, как поцелуй. Ему, как и ей, показалось, что они у себя в Альдомоваре, или, может быть, где-то ... рядом — так, как было в детстве, много лет назад...
Обхватив визжащую Микаэлу, дон Сезар швырнул ее прямо в одежде в воду — и прыгнул следом.
Вода была обжигающе холодной. Оглушенная,
