понимаю, что сейчас ей не до веселья и просто грею ее своим плечом. Мне больно от того, что больно ей.
— Ты пойдешь со мной?
— Куда? — смутно догадываюсь о том, куда она меня зовет и все внутри холодеет.
— В больницу, — тон ее голоса совершенно бесцветен.
То, что внутри холодело, вдруг резко оборвалось и ухнуло вниз. Кажется, я забыла, как надо дышать. Вот так с пустыми легкими и произношу,
— Да.
Больше мы ни о чем не разговариваем.
Вечером, вопреки обыкновению, она никуда не уходит, не отвечает на звонки и вообще ведет себя странно. Приготовила ужин (это она-то!), улыбается, шутит, пьет красное вино. Смотрю на нее с укоризной.
— Я решение не поменяю! — твердым, спокойным голосом произносит она, чуть сощурив веки и допивая бокал одним глотком. Эту тему я больше не затрагиваю, но она незримо висит в воздухе. Или только в моих мыслях?..
Кажется, и мне не помешает выпить вина или чего покрепче, стараюсь забыться, не думать. Включаю музыку, надо танцевать, да, движение — это жизнь, это поможет. Почему-то мои пьяные танцы ее рассмешили. Раскланиваюсь перед ней, изображая арлекина. Выключает свет, подходит вплотную ко мне и нам больше не смешно. Я чувствую ее горячее дыхание на своих губах. Так вот зачем ей было нужно вино...
Мне хочется забыться в ее объятиях, я так часто это себе представляла. Пугалась, отгоняла эти мысли, но во сне она все равно приходила ко мне и ее руки, вот как сейчас, ласкали мою грудь. Я не могу смотреть на нее. Пока не могу. И поэтому целую ее шею с закрытыми глазами. Исследую губами каждый миллиметр ее лица, боюсь тронуть руками. Путаюсь пальцами в маленьких пуговицах ее блузки, нечаянно задеваю теплую, упругую кожу и меня прошивает огнем. Замираю на секунду и кончиками дрожащих пальцев провожу вдоль ее холмов. Слышу, как обрывается ее дыхание, и решаюсь открыть веки. Она так прекрасна в тусклом отблеске ночных огней за окном.
Ее вздымающаяся грудь манит меня, и я даже не пытаюсь этому противостоять. Припадаю губами к розовому, торчащему соску и утопаю в этой мягкости и нежности. Мне хочется зарыться в нее, упасть на колени и целовать ее живот, аккуратно стянуть трусики и вдохнуть ее естество. Но она тянет меня на кровать, укладывает и ложится сверху. Теперь мы обе можем ласкать друг друга. Обнаженные, влажные девичьи тела сплелись в одно целое. Изворачиваюсь, притягиваю ее к себе и кончиком языка едва дотрагиваюсь до мокренькой щелки. Чувствую, как она дернулась и шумно выдохнула. Скольжу вдоль губ, ищу самую чувствительную и желанную точку. Вот она! Стон, выгнулась, прижалась сильнее и тут же упала, чтобы наградить меня тем же. Все так смешалось — мои стоны, ее, горячее дыхание, пальцы, губы, языки, порхающие по клитору... Не разобрать где она, а где я. Да и зачем? Помню только, что оргазм накрыл меня в момент, когда мой язык проник глубоко в ее тело и я жадно пила ее сок. Кончила ли она? Она сказала, что да.
Утром я проснулась одна. Мне вдруг стало страшно, что она ушла насовсем. Долго лежала в кровати боясь оглянуться, встать и не увидеть ее вещей привычно разбросанных по квартире. Не найти ее бутылочек и баночек в душе, грязной кружки оставленной в раковине на кухне, ботинок в прихожей... Но не было только ботинок. Я не могла найти себе места. Можно было позвонить, спросить, услышать ее голос, все сразу понять, но страх сковал меня. Эта неизвестность оставляла мне надежду.
— Идем в четверг. — Она стояла в куртке и шапке в проеме кухонной двери и искала мой взгляд. А когда нашла его, отвернулась и стала медленно соскальзывать вниз, прижавшись спиной к косяку.
Какая надежда? На что? О чем я вообще? Нет, она не поменяла своего решения. И она права. Конечно же, права. Я все знаю, все понимаю.
В среду вечером она при полном параде. Нарядилась так словно кому-то в этот вечер должно стать не по себе. Почему так? Потому что в ее взгляде совсем нет той улыбки, что бегает
