оскверненное деторождением, только смазывающим, нивелирующим расовую красоту. Раз за разом сходится, казалось, бесконечно далекое друг от друга — снежно-белая красота русской равнины и жаркое африканское солнце, русокосая синеглазая Европа и чернокожая, полногрудая Африка — сходятся, чтобы вновь распасться на составляющие части, совершенные и прекрасные, каждая по-своему.
И когда Настя, вдоволь насытившись любовным соком Нгуни, подняла глаза, синева русских рек встретилась с чернотой африканской ночи. Встретилась — чтобы безвольно кануть в ней, подчиняясь воле, более сильной, чем ее собственная.
— Моя! — довольно улыбнулась Нгуни и, приподняв пальцами, подбородок властно поцеловала губы, соленые от ее собственной влаги, — навсегда моя.
