моей наскоро сооружённой постели с книгой на коленях. — Это ты? — говорит она мне. — Где гулял? Напугал всех... — Я уже об этом слышал, причём не один раз, — присаживаясь рядом. — Вот шёл к маман доложиться... — Ну что ж, сходи, доложись. Взбучку бы тебе не мешало бы устроить! — Если от вас, то я не прочь. Хоть сейчас! — Получишь и от меня! Но после того как побываешь у Лиды. Я подожду тебя здесь.Выхожу и бреду в родительскую комнату. А там маман сидит перед зеркалом полуобнажённая. — Вот так сюрприз! — восклицаю я и кидаюсь к ней, обнимаю и целую её, стискиваю в ладонях груди и приникаю к ним губами. — Ах, — жеманно произносит она. — Ты меня застал врасплох... Я уже не ждала тебя и собиралась спать. — А можно я помогу? — Нет уж, как-нибудь сама...Однако от ласок моих если и уклонялась, то скорее ... для вида. — Ну что ты делаешь? Как можно?! Ну что за негодник такой!... Да перестань же!... Вдруг кто войдёт? — Да кто ж войдёт? — спрашиваю я, отрывая губы от её на глазах распускающихся сосков. — Да кто-кто! Коля раз, Таня два... Разве мало? — Один от карт не может оторваться, другая ждёт меня, когда я вернусь к себе от тебя, чтобы узнать, здорово ли мне попало... — Чего это она вдруг? — Не знаю... Может, пожалеть захотела после нахлобучки, которую ты, если верить её словам, обещала мне устроить. — Ах, вот оно что!... Пожалеть, значит, захотела своего племянника... Ну что ж, беги к ней!И она, неожиданно разорвав мои объятия, вскакивает со стула и, прикрыв скрещенными руками свой обнажённый бюст, продолжает изливать своё негодование: — Тоже мне, нашлась утешительница! Небось и с тобой снюхалась, а не только с Жорой?! — Откуда ты знаешь про Жору? — Знаю. За версту видно, что слюбились. — Ну чего тут плохого? Уж не ревнуешь ли ты? — Ещё чего? Ревновать!... Хотя, чего это я разошлась? На Танюшку взъелась... Жору приплела... Сама лучше что ль?... Прости меня, миленький!Воспользовавшись тем, что она в этом порыве раскаяния протянула ко мне руки, я кидаюсь к ней и снова заключаю её в свои объятия. — Ну что ты, маменька, успокойся! Позволь мне осушить твои слёзы у тебя на глазах... Знай, что лучше тебя нет никого на свете!.,. — Ты правду говоришь? — Ну конечно! — Не знаю, что сегодня такое со мной случилось... Весь день на взводе... Нервы напряжены... И сорвалась... Ты не сердишься на свою мамочку? — Как можно?! — Нет, ты правду говоришь?К ней возвращается былая игривость. Она сама обнимает и целует меня. А в перерывах между поцелуями продолжает восклицать: — Значит, любишь свою мамочку? И мамочка твоя тебя любит. Причём безмерно... Не веришь? Тебе мало уже представленных доказательств? Нет, нет, ты только скажи! Что ещё надо?Мне показалось, что она близка к новому взрыву истерики и сама предложит мне то, чего я на словах вроде бы страстно желал, но на деле физически навряд ли бы ещё готов был сделать. И поэтому я предпочёл ответить так: — Успокойся, мамочка, хорошая моя! Я тебе верю. Но позволь на сей раз мне напомнить тебе о необходимости помнить об осторожности... Вдруг кто-то из упомянутых тобою нагрянет сюда? Давай дождёмся более благоприятного момента... — И когда же он может, по твоему мнению, наступить? — игриво интересуется она, снова и снова покрывая меня поцелуями. — Да хоть сегодня ночью, когда Николай Иванович, утомлённый картёжной игрой, уснёт без задних ног, а ты озаботишься тем, чтобы дверь оказалась не запертой... — Да ты что, миленький? А если он... Я даже представить себе не могу, как это — рядом с ним! В одной постели! — Что ж, придётся подождать, когда представится более благоприятный случай. — Нет, как это так?! — не унималась она. — В одной постели!..Видимо, мысль о возможности такого рода измены показалась ей
