сочной плотью о его красно-оранжевого дракона, закрыв глаза, опираясь ладонями о его колени, которые щекотали кончики моих волос. Он полулежал на диване, откинув назад ... голову. Я изредка пробегала пальцами по его густым волосам, по вызывающе-великолепному лицу с дерзким изгибом черных бровей, четким контуром рельефных губ, жесткими линиями скул и подбородка. Обхватывая одной ладонью его мощную шею в капельках уже остывшего пота, я тыльной стороной другой ладони едва уловимо поглаживала напрягающиеся мышцы его груди. Упоительные мелодии звучали в голове, резонируя во всем теле и принося обрывки воспоминаний — как он спит на диване в кабинете, а я склоняюсь над ним, чтобы впервые прикоснуться к его татуировке, как я бросаю завистливые скрытные взгляды на девушек, которых он обнимает, и в груди у меня болезненно ноет тоска, как он смотрит на меня на катке своим коронным гипнотизирующим взглядом, а я кокетливо прижимаюсь к Жене. Все. Не могу больше. Устала. Пусть делает со мной, что хочет — у меня просто больше нет сил на сопротивление.
Следующие два дня мы не выходили из квартиры, наслаждаясь обществом друг друга. За завтраком первого дня брат презентовал мне квадратную плоскую подарочную коробочку, и я раскрыла ее в привычном предвкушении новой дорогой побрякушки. Там оказался тоненький черный кожаный ошейник на золотой пряжке. Я не без иронии приподняла брови, раскрыв рот в немом вопросе.
— Снимать только в душе, — бросил Митя через всю кухню, дожидаясь, пока струйка кофе из кофе-машины наполнит его чашку.
Я криво улыбнулась.
— Вообще-то красивый... Спасибо.
Застегивая на шее ошейник, я украдкой наблюдала в зеркальном отражении, как брат пьет кофе, задумчиво глядя в окно на беспросветно обложное небо, сочную мокрую листву и сверкающий от дождя асфальт. Когда он поднимал чашку к губам, на его широких плечах и спине лениво перекатывались мускулы.
Какое-то время мы смотрели на диване дурацкую комедию, от души развлекая друг друга шуточками уж явно более высокого уровня, чем в этой очередной поделке современного кинематографа. Я намеренно держалась от него на расстоянии. Бессонная ночь давала о себе знать ноющей болью во всех мышцах.
— Слушай, а поставь на паузу, а? — попросила я, вставая, — Мне в туалет.
— А ну-ка стой, — окликнул он меня на полпути.
— Чего тебе?
— Иди ко мне.
— Я только...
— Я сказал ко мне подойди, — в его тоне появились уже знакомые мне резкие металлические нотки.
Я вздохнула и направилась к нему скорее из любопытства и остановилась в выжидательной позиции в нескольких шагах от него.
— Открой верхний левый ящик комода и принеси мне то, что там лежит.
Я закатила глаза и скучающе вздохнула, но все же нехотя отправилась выполнять приказ его величества. В ящике обнаружился узкий кожаный ремешок с цепочкой и металлической петлей-замком. Я облизала губы, сглотнув пересохшим горлом, но все же взяла вещицу и бросила ее на колени вальяжно развалившегося на диване брата.
— Ко мне. И на колени встань, — тоном, не терпящим возражений, потребовал он.
— Я же сказала, что мне нужно в туалет, — раздраженно и снова отворачиваясь от него бросила я.
Похоже, это было ошибкой, потому что в следующую секунду брат был уже рядом, крепко ухватив меня за копну волос одной рукой, за ошейник другой и склоняя вниз мою голову. В полусогнутом состоянии он довел меня до дивана, сел и притянул к себе вниз, заставляя опуститься на колени и прижать голову к его бедру, обтянутому грубой джинсовой тканью. На шее звякнул замочек.
— Мяу-мяу, — сцедила я язвительно сквозь зло стиснутые зубы, пока он перебирал пальцами густые черные струи моих волос на затылке.
— Теперь можешь идти.
Дрожа от негодования, но понимая, что от сопротивления будет только хуже, я прошла несколько шагов по направлению к туалету и остановилась, потому что поводок
