шкафчику в стене, и вытащил из него козлы из норвежской сосны. Установил их под шкивом в потолке, и затащил Викторию за шлем на них. Стоя сзади неё, он протянул веревку под правой подмышкой, обмотал вокруг груди, перетянул к левой, и обмотал и её, вытянув веревку под левой подмышкой. Свободный конец он обмотал вокруг спины и притянул к шкиву на потолке. Затем дотянул до рукоятки с барабаном на стене.
Я чувствовала, как меня поднимает с пола, и так как лодка шла в спокойном море, я слегка покачивалась на веревке. И поскольку веревка была протянута за спиной, мое тело чуть поддалось вперед. Неожиданно меня начали опускать, и я насадилась промежностью на какую-то деревяшку. Вскоре я почувствовала, что всем весом насаживаюсь на эту тонкую деревяшку, которая прошла как раз по моему клитору. Весь мой мир сосредоточился вокруг этой тонкой грани, что я чувствовала между ног. Мое тело бесконтрольно трясло. Пот лил ручьями. Я пыталась отстраниться назад, но в подвешенном состоянии весь мой вес приходился как раз на клитор. И чем больше я раскачивалась, тем больнее мне становилось, так что вскоре я уже научилась оставаться неподвижной. Но боль всё увеличивалась и увеличивалась, и малейшее движение тела приносило новые открытия от каждого нерва моего тела. Мой разум отключился. Всё что я знала, было то, что я сидела в темноте на тонкой доске, которая врезалась мне в промежность. Всё мое сознание лишь заполняла адская боль между ног.
«Четвертый» внимательно смотрел, как Виктория опустилась на деревянного коня. Боссман предупредил его, что на теле красотки не должно остаться каких-то рубцов и травм, но он и раньше помогал женщинам знакомиться с его любимой ездой, и редко когда она их значительно изнашивала — так, поболит пару дней, не больше. На самом деле, они зачастую охотнее принимали правила, когда знакомились со вкусом дерева. Как и другие, эта сучка уже начала взбрыкивать, когда дерево впилось ей в промежность, и он гадал, сколько ж она протянет в этой скачке.
Я уже сидела пару минут вся в поту и дрожала, как осиновый лист. Иногда я раскачивалась вперед и назад, прежде чем удавалось снова стать неподвижной. Думаю, он, наконец, решил, что настало время для следующих шагов.
«Четвертый» взял пару зажимов для сосков и пощелкал ими. Он знал, что Вики его не слышит в своем шлеме, а потому не испугается. В зажимах стояли пружины, а губки были плоскими, но в них были защелки, чтобы зафиксировать, если нужно. Она дернулась, когда первый зажим был установлен на сосок, и слегка качнулась, прежде чем снова замереть на седле козел. Эта картина очень возбуждала его. Голова в капюшоне, соски зажаты, руки закованы, колени разведены, что осадить её в седло, а голени привязаны к бедрам. Единственное движение, заметное глазу, было вздымание её груди. Хоть боль в соске и была невыносима, он понимал, что она ничто по сравнению с болью в гениталиях, при движении на седле. Когда был зажат второй сосок, она снова качнулась, но лишь на мгновение. Отлично, — подумал он, — сучка учится контролировать себя.
Когда я почувствовала, как мне зажали правый сосок, я закричала и сделала непроизвольное движение, чтобы унять боль, и тут же боль между ног напомнила о себе. Когда же был зажат и левый сосок, я каким-то образом смогла себя проконтролировать, несмотря на жгучую боль на вагине и в сосках.
Наконец, «Четвертый» приступил к последнему акту. Он взял тонкую веревку и обмотал каждую грудь Виктории по три раза, заставляя их неимоверно выступать вперед. Грудь Виктории мгновенно приобрела пурпурный цвет. Соски стали более твердыми и эрегированными — этого эффекта он и добивался. Взглянув на Вики, насажанную на седло со связанными сзади руками и капюшоном на голове, он с удовлетворением вышел на палубу глотнуть колы и погреться в лучах солнца.
Мое тело было одной большой болью. Каждый нерв моего тела снедал меня, и
